Битва талантов - Алекс Хай

жакет, минимум украшений. Серьги с мелкими сапфирами, наш модульный браслет на запястье. Ювелирный минимализм, который я всегда ценил: когда женщине не нужно прятаться за камнями — значит, ей есть что показать и без них.

— Александр Васильевич, — она протянула руку. — Рада, что нашли время.

— Алла Михайловна. — Я пожал её ладонь. Чуть дольше, чем требовал этикет, но чуть короче, чем хотелось.

— Выставка на втором этаже, — сказала Алла, и мы вошли.

Эрмитаж в будний день дышал спокойствием. Туристов было немного, в залах стояла та особая музейная тишина, которая состоит из приглушённых шагов, шёпота и далёкого эха. Мы поднялись по лестнице, прошли через анфиладу залов и свернули к временной экспозиции.

Китайское искусство эпохи Мин и Цин, экспонаты из государственного исторического хранилища. Императорская семья, к её чести, не прятала коллекцию от народа, и двери Эрмитажа были открыты для всех желающих.

Сам государь давно не обитал в Зимнем, предпочитая жить в Аничковом дворце. Зимний использовался для совещаний, официальных встреч и торжеств. Своего рода витрина империи.

Мы с Аллой бродили вдоль витрин.

Фарфор — бело-голубой, с тонкой кобальтовой росписью: драконы, облака, горные пейзажи, цветущие сливы. Вазы, блюда, чайники — каждый предмет был одновременно утилитарным и совершенным, как всё, что создавали китайские мастера. Они не разделяли красоту и функцию — для них это было одно и то же. Позиция, которую я принимал целиком.

Нефритовые скульптуры стояли в отдельных витринах под направленным светом. Фигурки животных, ритуальные сосуды, печати. Белый нефрит, зелёный нефрит, нефрит цвета бараньего жира. Каждый камень отполирован так, что хотелось протянуть руку и погладить.

— Обратите внимание на этот, — Алла остановилась у витрины. — Сосуд для вина, шестнадцатый век. Видите, как мастер обыграл естественные прожилки камня?

Я наклонился. Действительно — тёмная прожилка в белом нефрите была превращена в ветку дерева, а вокруг неё выросли резные листья и цветы. Мастер не боролся с материалом — он сотрудничал с ним. Принимал несовершенство и делал его частью замысла.

— Как наши облака, — сказал я.

— Простите?

— Прожилки в белом нефрите для основания яйца. Я говорил, что они не испортят работу, а добавят живости. Вот подтверждение. Шестнадцатый век, мастер из Пекина, и мы думаем одинаково.

Алла улыбнулась. Не светской улыбкой — настоящей.

Мы медленно двигались по залам. Свитки с каллиграфией, шёлковые вышивки, выполненные с точностью, которая посрамила бы любой фотоаппарат…

И тут я остановился.

В угловой витрине, под мягким светом, стоял нефритовый постамент. Шестнадцатый век, эпоха Мин. Резной белый нефрит — облака. Стилизованные спирали, переходящие друг в друга, создающие ощущение движения, полёта, невесомости. Облака не были статичными — они клубились, завивались, жили. При этом постамент был устойчивым, массивным, надёжным. Парадокс: лёгкость формы при абсолютной прочности конструкции.

Именно это мне было нужно для основания яйца.

Я достал блокнот и начал рисовать. Быстро, точными штрихами — форму облаков, направление завитков, пропорции. Карандаш летал по бумаге. Мозг работал в том режиме, который я знал за собой полтора века: когда глаз видит, рука рисует, а сознание уже проектирует, просчитывает, примеряет увиденное к задаче.

— Вы всегда так? — тихо спросила Алла. Она стояла рядом и наблюдала за моими руками. На её лице было выражение, которое Катерина, стоявшая в дальнем конце зала и с преувеличенным вниманием изучавшая вышитого феникса, деликатно не замечала.

— Как — так? — Я оторвался от блокнота.

— Исчезаете. Секунду назад вы были здесь, со мной. А потом — щёлк, и вы уже там, внутри работы. У вас глаза меняются. Становятся… другими.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я. — Ювелиры видят мир через лупу, даже когда лупы нет.

Мы перешли в следующий зал. Катерина следовала за нами на своём неизменном расстоянии, давая возможность спокойно разговаривать.

Некоторое время мы шли молча. Потом Алла заговорила.

— Мать усиливает давление, — сказала она, глядя на витрину с фарфоровым блюдом. — Дважды за последнюю неделю заводила разговор о дате помолвки с Эдуардом. Не о самой помолвке — о дате. Как будто вопрос решён и осталось только согласовать число в календаре.

Голос был ровным. Но я заметил, как она, сама того не заметив, стиснула кулак.

— Она говорит об этом как о поставке товара, — продолжала Алла. — Согласовать дату, оформить документы, поставить печать. Как будто речь идёт о контракте на закупку зерна, а не о моей жизни.

— А что граф? — спросил я.

— Отец молчит. Он всегда молчит, когда мать принимает решения. Это их семейная модель — она решает, он соглашается. Работало тридцать лет, зачем менять?

Мы остановились у витрины с нефритовым драконом. Маленькая фигурка — сантиметров десять, зелёный нефрит с белыми прожилками.

Алла долго смотрела на дракона, потом произнесла — не оборачиваясь, негромко, почти шёпотом:

— Знаете, Александр Васильевич… Единственный человек, с которым мне по-настоящему интересно, — это вы. С вами я чувствую себя… собой. Не графской дочерью, не выгодной невестой, не фигурой на чужой шахматной доске. Просто собой.

Катерина изучала витрину в самом дальнем углу зала. Со спины она выглядела как человек, полностью поглощённый созерцанием бронзовой курильницы четырнадцатого века.

Я взвешивал каждое слово. Знал, что хожу по краю. Одна неосторожная фраза — и я нарушу негласные правила, поставлю Аллу в неловкое положение, дам пищу сплетникам, которые в петербургском обществе размножались быстрее тараканов и были столь же неистребимы. Но молчать — значит солгать. А я не умел врать этой женщине. Не хотел и не собирался учиться.

— Алла Михайловна, — сказал я тихо. — Между нами — социальная пропасть. Вы это знаете лучше меня.

Она чуть повернула голову.

— Но пропасти существуют для того, чтобы через них строили мосты, — добавил я. — И у меня есть план. Нужно лишь подождать до середины лета.

Алла повернулась ко мне. На её лице были надежда, страх и решимость одновременно, в равных пропорциях, как три стихии в идеальном артефакте. Глаза блестели — не от слёз, нет, от чего-то другого. От того, что бывает у людей, когда им говорят то, что они хотели услышать, но не смели надеяться.

Она открыла рот, чтобы ответить.

И в этот момент сбоку от нас раздался щелчок.

Короткий, механический, узнаваемый безошибочно — затвор фотоаппарата.

Я мгновенно обернулся.

В дальнем конце зала, за колонной, мелькнула фигура. Невысокий мужчина в сером пальто с камерой в руках. Лицо он прятал за поднятым воротником, но я успел заметить глаза — быстрые, цепкие, привычные оценивать расстояние и освещение за доли секунды. И блокнот, торчавший из кармана пальто.

Журналист. Папарацци.

Глава 14