Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

Вообще с едой вопрос встал быстро и жёстко. Если в городе можно было жить как попало, забежал в магазин, взял батон, кефир, селёдку, и вроде уже не умер, то тут природа сразу объяснила: либо шевели мозгами, либо жри воспоминания. Я, конечно, к такому повороту был готов, но одно дело понимать это головой, а другое — просыпаться утром и первым делом думать не о смысле жизни, а о том, кто кого сегодня съест: я карася или комары меня.

Основной моей кормилицей стала рыба. Сеть я проверял рано утром и под вечер. Иногда в ней болталась одна мелочь — плотва, караси с ладонь, подлещики, которых и кошке бы было стыдно показывать. А иногда попадалось так, что я потом сидел у костра довольный, как секретарь райкома на майской демонстрации. Пару раз взял хороших сазанов, один раз — сома, не слишком большого, но жирного. Окунь тоже шёл, особенно если ловить с удочкой в тихих окнах между камышом.

Постепенно у меня выработался целый распорядок. С утра — проверить сеть. Потом, если повезло, чистка рыбы. Если не повезло — философские размышления о бренности бытия и о том, что карась, видимо, тоже не дурак и в мои трудности вникать не обязан. Потом вода, костёр, чай. Днём что-нибудь подлатать, подправить в лагере, собрать дров, осмотреть окрестности. Под вечер — снова к сети или с удочкой на заводь. И всё это вроде бы одно и то же, а скучно не было. Наоборот. У жизни вдруг появился простой и понятный смысл: добыл — поел, заготовил — не замёрз.

Рыбу я готовил по-всякому, насколько хватало ума и фантазии. Чаще всего просто жарил на пруте или варил уху. Уха, конечно, была не царская. Ни тебе лаврового листа, ни перца, ни нормальной заправки. Картошки кинул, луковицы нет, соли чуть-чуть, и вот тебе весь ресторан. Но после дня на ветру и воде даже такая похлёбка заходила так, что я потом сидел, обнимая котелок, и чувствовал себя человеком.

Иногда запекал рыбу в глине. До этого, честно говоря, только слышал про такое. Но раз на острове живёшь, быстро становишься и рыбаком, и поваром, и естествоиспытателем. Обмазал сазана глиной, сунул в угли, подождал. Когда разбиваешь корку, чешуя сходит вместе с ней, а внутри мясо белое, сочное. Я после первого раза даже уважительно покивал.

— Ну всё, Серый, — сказал себе. — Ещё немного — и будешь открывать курсы выживания. Лекция первая: как не сдохнуть, имея нож, сеть и три картошки.

Кроме рыбы, выручали птицы. Не то чтобы я сразу кинулся по уткам стрелять — стрелять мне было не из чего, да и шум лишний ни к чему. Но пару раз удалось достать птицу по-другому. Один раз подранил утку палкой, когда она запуталась у берега в камыше после резкого взлёта. Повезло просто. Другой раз нашёл гнездо с птенцами на сухой кочке. Долго стоял, чесал затылок, думал, брать или не брать. Жалко, конечно. Но потом решил, что моралист из меня на голодный желудок всё равно так себе. Взял. Сварил. Ел и думал, что жизнь, похоже, решила вернуть меня куда-то в первобытные времена, только без дубины и мамонтов.

Ягоды тоже попадались. Не чтобы ахти сколько, но по островкам и по более сухим местам росла дикая ежевика, а местами ещё оставалась кислая, мелкая алыча на старых одичавших кустах у более твёрдых берегов. До отвала этим не наешься, но рот после рыбы и чая порадовать можно. Один раз набрал целую кружку ежевики, принёс в лагерь, посмотрел и сказал:

— Вот и компот почти готов. Осталось только сахар, кастрюлю побольше и нормальную жизнь вернуть.

Была ещё мысль поставить петли на мелкую живность, но я пока не торопился. Не из жалости даже, а просто понимал: рыба тут есть, вода есть, дров хватает, а значит лишний раз суетиться не надо. Наоборот, чем меньше шума, тем спокойнее. Да и с мясом ещё возни много — разделать, сохранить, чтобы не протухло. А рыбу поймал, почистил, сварил — и порядок.

Самое смешное, что через неделю я стал смотреть на еду совсем иначе. В городе жрёшь как попало и не замечаешь. Батон с колбасой — ну батон с колбасой. Жареная картошка — ну картошка. А тут каждая нормальная уха ощущалась как праздник. Каждый карась — как результат работы, почти производственное достижение. Можно было даже отчёт писать.

«За истекший период гражданин Серый добыл: шесть карасей, два окуня, одну щуку средней паршивости, немного ягод и сомнительное количество утиной продукции. Потерь среди личного состава нет. Если не считать нервов».

Голод, конечно, не наступил, но я всё равно начал прикидывать наперёд. Природа природой, а жить на одном везении глупо. Поэтому часть рыбы я стал солить и коптить. Не прям настоящая коптильня у меня была, а так — примитивщина. Сделал в стороне маленький дымный костерок, устроил над ним жерди, развесил выпотрошенных и просоленных рыбёшек. Получалось не быстро и не очень красиво, зато уже не нужно было всё съедать сразу. Запах стоял такой, что я сам кругами ходил и облизывался.

— Ничего, — говорил я, переворачивая рыбёшку. — Ещё немного, и станешь настоящим хозяином острова. Будешь зимой в лаптях ходить и рассказывать чайкам, как раньше жил в квартире с удобствами. Но они тебе не поверят, и будут ржать, как только чайки умеют, потому что я уже сам в это не верю. Хотя какие чайки зимой? Сам с собой разговаривать будешь, потому что станешь диким, как тот неандерталец.

С водой тоже пришлось наладить целую науку. Пить сырую из разливов я не рисковал. Может, и пронесло бы, а может, и не только пронесло бы. Поэтому каждый день кипятил. Использовал всё, во что можно воду налить. Флягу, банки из-под консервов, полую ручку запасного весла, черпак от лодки. Под навесом у меня уже стоял почти стратегический запас, и я на него поглядывал с куда большим уважением, чем раньше на бутылку водки.

Бывало, вечером сидишь под навесом, в котелке булькает уха, на столе из паруса лежат снасти, рядом сушится рыба, в кустах спрятана лодка, над водой тянет прохладой — и я невольно усмехался. Кто бы мне неделю назад сказал, что я буду радоваться карасю и варёной картошке, как ребёнок подарку, я бы ему покрутил пальцем у виска. А теперь ничего. Привык. Даже втянулся.

Иногда, правда, накатывало.