Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

После этого я уже не стал долго лазить по кустам. Быстро добрал, что было под рукой, и вернулся к лодке. Грёб обратно осторожно, почти не шумя, время от времени замирал и слушал. Каждый звук теперь казался подозрительным. Где-то треснул камыш — я сразу вскинул голову. Рыба плюхнула в воде — рука сама потянулась к ножу, будто я собрался с сомом в рукопашную.

Когда добрался до своего островка, первым делом не ягоды выгрузил, а обошёл всё вокруг и внимательно осмотрелся. Лодка спрятана хорошо. Навес издалека не виден. Палатка под ивами теряется в тени. Костровище прикрыто. Но всё равно теперь этого казалось мало.

До вечера я только и делал, что усиливал маскировку. Подтянул лодку ещё глубже в камыш. Добавил сверху сухой травы и веток. Сеть переставил чуть дальше, туда, где её труднее заметить даже с воды. У навеса подкинул свежих ветвей, чтобы размыть прямые линии. Даже тропки свои по острову замаскировал — прошёлся срезанным пучком травы, заметая примятые места, и сам над собой усмехнулся:

— Всё, Серый. Ещё день-два — и будешь не человек, а партизан в окружении.

Но смешно было только наполовину. Вечером, когда я сидел под навесом и жевал уху с горстью кислой ежевики, настроение уже было не такое спокойное, как раньше. Я всё время прислушивался. Вода плеснула — я голову поднял. Птица из камыша вылетела — опять насторожился. Ночь подкралась тихо, как обычно, только теперь эта тишина уже не успокаивала, а будто скрывала что-то.

Перед сном я долго сидел у потухающих углей и думал. Уходить дальше? Возможно. Но дальше — это опять день, а то и два мотаться по незнакомым протокам, искать новое место, тащить туда всё хозяйство, рисковать попасть в худшие условия. Оставаться — тоже риск. Рыбаки могли быть случайными. А могли и запомнить этот рукав.

В конце концов я решил так: пока не дёргаться. Понаблюдать пару дней. Если снова услышу моторы или увижу людей поблизости — снимусь ночью и уйду глубже. А пока жить тише воды, ниже камыша.

— Спокойная жизнь, говоришь… — пробормотал я, залезая в палатку. — Ну-ну. Видать, рано я себя хозяином острова назначил. Пока что ты, Серёга, не хозяин. Ты тут временно скрывающийся элемент.

Я улёгся, натянул на себя спальник и ещё долго не мог уснуть. Сквозь брезент палатки слышно было, как где-то далеко в разливах кричит птица, шуршит ветер в листьях и тихо плещется вода у берега. Всё было по-прежнему. Но после дневного мотора эта тишина уже казалась другой. Более хрупкой.

И я впервые за неделю снова поймал себя на мысли, что прятаться — это не только жить без людей. Это ещё и всё время помнить, что люди где-то есть. Даже если их не видно.

Глава 10

На следующий день ничего не случилось. И через день тоже. Я даже начал понемногу злиться на самого себя. Накрутил, мол, нервы, устроил тут военное положение на отдельно взятом острове, а по факту — проплыли мужики просто по своим делам, нахрен я им не нужен. Такое тоже бывает. У людей своя жизнь, им не до того, чтобы по камышам чужих беглецов высматривать.

К вечеру второго дня я уже почти успокоился. Проверил сеть, почистил двух карасей, поставил котелок, даже позволил себе роскошь — сидел под навесом и не дёргался на каждый шорох. Солнце давно ушло за камышовые стены, над водой потянуло сыростью, в небе проступили первые звёзды. Всё было тихо. Обычный островной вечер.

А потом издалека снова донеслось: мотор.

Я сразу замер с ложкой в руке. Звук был слабый, приглушённый расстоянием, но теперь я бы его ни с чем не спутал. Шёл где-то далеко, с той стороны больших проток. Не рядом. Но и не так, чтобы совсем чёрт знает где. Низкий, неровный рык подвесника раз за разом перекатывался по воде, то почти пропадая, то возвращаясь.

Я медленно отложил ложку.

— Ну вот, — тихо сказал сам себе. — А я уже, дурак, расслабляться начал.

Сидел, не шевелясь, и слушал. Мотор то прибавлял, то сбрасывал. Значит, шли в темноте осторожно, по памяти или наудачу. Для нормального рыбака время было уже позднее. Разливы — не улица возле дома. Тут ночью на полном ходу делать нечего, если только очень уверен в дороге… или если спешишь так, что уже плевать на осторожность.

Потом мотор вдруг оборвался. Не затих вдали, не ушёл дальше, а именно резко смолк. Я поднял голову. Тишина.

Такая, что слышно, как в камыше возится мелкая птаха. Потом где-то далеко плеснуло. И через несколько секунд мне почудилось, будто донёсся звук голоса. Совсем слабый, размытый расстоянием. Я даже решил сначала, что показалось. Но потом ещё раз.

Крик. Не какие-то слова — просто голос. Живой. Натужный.

Я медленно выпрямился и вышел из-под навеса к самой воде. Ночь уже легла плотно. Над камышами стояла мутная темнота, только в просветах тлели редкие звёзды. Увидеть что-то было невозможно. Только слышать. И я слышал.

Далеко. Очень далеко. Но уже ясно: кричал человек. Потом второй.

Они орали не постоянно. Срывались, замолкали, потом снова. Ветер тянул звук неровно, и слова терялись, но по самой интонации было понятно — там беда. Не пьянка, не рыбацкая ругань. Так не кричат, когда просто зацепили сеть или потеряли весло. Так кричат, когда уже по-настоящему страшно.

Я стоял у воды и чувствовал, как внутри начинается мерзкая работа мысли.

Люди явно в беде, в опасности. И выбора у меня нет — нужно хотя бы посмотреть, что случилось. Если ничего страшного не произошло — тихо уйду назад, а если люди реально в смертельной опасности, нужно попробовать им помочь. Черт! Хотел же пересидеть спокойно, не высовываясь…

Идти ночью — безумие. В темноте на этих разливах полная жопа, там и днём-то не везде пройдёшь. Да и искать голос в камышах — занятие такое, почти бессмысленное, я всю ночь буду шарахаться из стороны в сторону, и всё равно их не найду. Но и сидеть тоже было паршиво.

Крики ещё раз донеслись с той стороны. Теперь уже слабее. Или просто люди выдохлись. Я сжал зубы и принял решение. Надо ждать рассвета.

— Доживи до утра, — сказал я в темноту. — Просто доживи, и посмотрим.

Ночь после этого тянулась отвратительно. Я вроде и лёг, а сна не было. Лежал в палатке, слушал воду, редкие крики, потом тишину. Несколько