Чужая душа — товар штучный - Zutae

пустыни. Он побежал вдоль крепостной стены, огибая спящие дома с плоскими крышами, пустые лавки, заколоченные ставни, тёмные окна, за которыми угадывалась жизнь. Где-то залаяла собака, ей отозвалась другая, третья — цепная реакция тревоги прокатилась по кварталу.

Пахло верблюжьим навозом, жасмином из чьего-то сада и дымом утренних очагов.

Бежать было тяжело. Тело ныло, лёгкие горели, мозоли на руках саднили. Но он заставлял себя двигаться, ставя ногу за ногу, размеренно, как учили: «Длинная дистанция — это не спринт, это медитация. Дыши в ритм шагов».

Ноги должны быть быстрыми. На всякий случай.

Навстречу попались двое стражников, возвращавшихся с ночного дежурства. Они покосились на бегущего ученика в простой рубахе, но пропустили — пластинка на груди, болтающаяся на кожаном шнурке, говорила сама за себя. Своих не трогаем.

— Рано встаёшь, маг! — крикнул один, зевая во весь рот.

— Рано, — ответил Алексей на бегу, не сбавляя темпа. — Чтобы жить дольше.

Стражник хмыкнул и сплюнул на мостовую.

После обеда, когда солнце стояло в зените и город замер в послеполуденной дрёме, когда даже мухи лениво ползали по стенам, а собаки попрятались в тень, Юсуф повёл Алексея к городской стене, в то место, где тренировались те, кто не надеялся только на магию.

Плац оказался пустынным местом за северными воротами. Ровная площадка, утрамбованная сотнями ног до состояния камня, стойка с деревянными мечами, копьями и щитами, соломенные чучела, изрешечённые ударами. Ветер гонял песок по плитам, забиваясь в глаза и скрипя на зубах.

У стойки, в тени навеса из верблюжьей шерсти, сидел на корточках старик.

Сухой, жилистый, с седой бородой, в которой запутались песчинки, и пустым правым рукавом, заткнутым за пояс. Левая рука лежала на колене, пальцы машинально перебирали чётки из верблюжьей кости — щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, размеренно, как ход времени.

— Рашид аль-Харб? — Юсуф поклонился, прижав руку к груди. — Я вам говорил о друге. Он хочет учиться.

Ветеран поднял голову. Глаза у него были светлые, выцветшие до белизны, но цепкие — казалось, он видел не просто человека перед собой, а все его слабые места сразу, все скрытые страхи и сомнения.

— Маг? — спросил он без приветствия, без «салам алейкум», без ничего. Голос скрипучий, как несмазанная телега.

— Ученик первого ранга, — ответил Алексей, стараясь не отводить взгляд и не ёжиться под этим рентгеновским взором.

Ветеран сплюнул на песок — метко, в одну точку.

— Маги сюда редко заходят. Думают, что палочками махать — это и есть война. А ты чего припёрся, парень?

— Юсуф сказал, вы знаете, как против хазар воевать. — Алексей говорил ровно, хотя под этим взглядом хотелось провалиться сквозь землю. — Хочу научиться тому, чему магия не научит. Тому, что в степи работает.

Ветеран усмехнулся — сухо, без веселья.

— Про хазар, значит. — Он почесал бороду, и из неё посыпался песок. — А что ты про них знаешь? Только то, что на базаре бабки шепчут?

— Мало, — честно признался Алексей. — Слышал, что они на севере воюют, что у них шаманы сильные, что они быстрые как степной пожар и не оставляют после себя ничего.

— Быстрые, это верно. — Ветеран поднялся. Движения его были экономны — ни одного лишнего жеста, ни капли потраченной зря энергии. — Я с ними двадцать лет назад схлестнулся, под Ак-Сараем. В той мясорубке и руку оставил. — Он мотнул головой в сторону пустого рукава, который безжизненно болтался при движении. — Так что про их повадки знаю не понаслышке. А вот что сейчас творится на севере — не скажу. Давно от дел отошёл, сижу здесь, манекены учу колотить.

— А слышали что-нибудь? — спросил Алексей. — Хотя бы слухи?

— Слышал, что опять полезли. Как всегда. — Ветеран вздохнул, и в этом вздохе была многовековая усталость. — Каждые пять лет одно и то же. Шаманы, набеги, угон людей в рабство. Султан шлёт войско, они откатываются в степь. А через год-два — по новой, как саранча. — Он махнул рукой, единственной здоровой. — Ладно, не о том речь. Ты учиться пришёл или про войну расспрашивать?

— Учиться, — твёрдо сказал Алексей. — И про войну тоже. Чтобы знать, к чему готовиться.

— Разумно. — Ветеран взял со стойки деревянный меч, тяжёлый, с потёртой рукоятью, бросил Алексею. Тот едва поймал. — Тогда становись. Ноги шире плеч, левую вперёд, вес на носках. Меч не как лопату держи, а как продолжение руки. Представь, что он — это ты.

Час пролетел как одно мгновение. Алексей взмок, рубаха прилипла к спине, руки дрожали от напряжения, но он заставлял себя повторять снова и снова, раз за разом, пока движения не начинали получаться чуть лучше. Ветеран не хвалил, только изредка бурчал «лучше» или «хуже некуда», но иногда показывал сам — левой рукой, но так, что Алексей замирал, поражённый точностью и силой.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые тона, Рашид аль-Харб махнул рукой.

— Хватит на сегодня. Завтра приходи на рассвете. Медяк за занятие. — Он покосился на Алексея, на его дрожащие руки. — И еду приноси, как договаривались. А то смотреть на тебя страшно — кожа да кости.

Алексей вытер пот с лица, достал монету и свёрток с лепёшками и мясом, который Юсуф сунул ему утром. Ветеран взял, понюхал, одобрительно хмыкнул и спрятал за пазуху.

— Ступай. И помни: железо железом, но и головой думать не забывай. Меч — это инструмент, а воин — это не тот, кто умеет мечем махать, а тот, кто знает, когда махнуть, а когда убежать.

Алексей уже собрался уходить, но на пороге остановился, обернулся.

— А хазары... они правда такие страшные, как о них говорят? Я имею в виду — не в смысле магии, а в смысле... войны?

Ветеран посмотрел на него долгим взглядом, и в выцветших глазах мелькнуло что-то древнее, тёмное.

— Страшные не они. Страшное — это когда ты их недооцениваешь. Думаешь, что они дикари, а они — степной пожар. Не знаешь, откуда придёт ветер, и не знаешь, как остановить, пока всё вокруг не выгорит дотла. — Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. — Иди. Завтра поговорим, если вопросы останутся.

По дороге в академию Алексей завернул на базар, хотя знал, что Халид уже закрыл лавку. Рынок, изнурённый дневной жарой, только начинал