Мент из Южного Централа - Наиль Эдуардович Выборнов

— Какую собаку? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Питбуля, — ответил он. — Моего питбуля. Он утром ушел, а соседи сказали, что видели, как ты его к себе затащил.

Пес прячется, не хочет попадаться на глаза своему хозяину, потому что он его бил. И держал впроголодь. И этот самый хозяин сейчас стоял передо мной и требовал вернуть свою собственность.

— Он пришел сам, — ответил я. — Раненый и голодный.

И тут я догадался. Мексиканец, собака бойцовой породы. Зачем же он мог ее держать? А она еще и изранена, ее явно другие псы рвали.

— Ты его на бои водишь? — спросил я.

Мексиканец чуть дернулся, но ответил:

— Это не твое дело, амиго. Это моя собака, я за нее деньги заплатил. Верни, и я уйду.

— Нет, — ответил я.

Такого ответа он, кажется, не ожидал. Сжал кулаки, но все-таки не бросился. Наверняка ведь он знал, что я — полицейский.

— Что значит нет? — он повысил голос, и все-таки сделал шаг вперед. — Это моя собака, мое имущество! Я имею право!

Он стоял в паре метров от меня. Бросится или зассыт? Он ведь пьяный, это точно видно. Но он заметно меньше меня, даже в нынешнем запущенном состоянии и вешу килограммов на пятнадцать больше. Правда, пьяные люди плохо умеют рассчитывать шансы на успех.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил я.

— Ну, ты Майк, — ответил он. — Легавый-алкаш.

— Я — детектив полиции Лос-Анджелеса, — жестко ответил я. — А теперь слушай меня. Жестокое обращение с животными — это уголовное преступление. Твой пес весь в укусах, он избит, а еще худой, как жертва концлагеря. Сейчас я арестую тебя и отвезу в участок. И тогда ты будешь объясняться с прокурором.

Мексиканец побледнел. Точнее, его смуглое лицо стало серым — негры и латиносы не так бледнеют, как белые люди.

— Хотя нет, — сказал я. — Я скажу, что ты бросился на меня. И тогда за это тебе добавят еще полгода тюрьмы. Выйдешь через полтора…

— Ладно, ладно… — забормотал он. — Забирай его, мне похер. Он все равно бесполезный, всего один раз дрался, и то проиграл.

Значит я угадал. Собачьи бои.

— Собачьи бои — тоже уголовное преступление, — сказал я. — Пошел вон отсюда. Если я узнаю, что ты завел другую собаку, приду к тебе уже со значком. И разговор будет другим. Ты понял?

Он ничего не ответил, развернулся и быстро зашагал прочь. Через минуту его силуэт растворился в темноте между трейлерами.

А я вдруг понял, что меня трясет от злости. Говорил я относительно спокойно, но в прошлой жизни, наверное, не сдержался бы. Двадцать лет в угрозыске сделали меня циничнее, но я так и не смог свыкнуться с тем, что кто-то мучает живое существо, которое не может ничем ответить.

Дашка один раз притащила домой котенка с перебитой лапой. Ленка ругалась, что он не нужен, но я поехал к ветеринару и заплатил за операцию. Так этот кот и жил у нас, спал на моей подушке…

Пока меня не убили.

Пес все-таки вышел из-за трейлера, подошел ко мне, потерся о мои ноги. Он понял, что я только что его защитил, и что я не собираюсь возвращать его хозяину. Я наклонился, потрепал его по голове, потом сел рядом прямо на траву.

— Ну что, Шарик, — обратился я к нему по-русски. — Теперь ты мой, похоже, привыкай.

Пес посмотрел на меня, потом положил голову мне на бедро. Такая здоровая башка у него, тяжелая, теплая.

Я погладил его по шее, осторожно, чтобы не потревожить раны. На этот раз он не вздрогнул.

Нужно было дать ему нормальное имя тогда, пусть привыкнет и забудет то, каким его звал старый хозяин. Да я и спрашивать не буду, мне если и хочется этого мексиканца догнать, то только для того, чтобы навешать ему хорошенько.

Но Шарик — точно не подойдет. Для питбуля из Южной Калифорнии оно не годится.

Я посмотрел на него. Коренастый, мускулистый даже несмотря на то, что истощен, шоколадного цвета. Морда широкая такая, серьезная, глаза умные. Разорванное ухо придавало ему вид ветерана, побывавшего в переделках, но не сломленного.

Он сам на Соколова похож. Потрепанный, побитый жизнью, но еще живой. И я не знаю, что стало с его личностью и сознанием, умерло оно тогда или растворилось в моем, но его тело получило шанс на новую жизнь.

Вот и этот пес теперь получил шанс на такую же новую жизнь.

Ну и как его назвать? В голове крутились имена собак из старых советских фильмов и классическое «Комиссар Рекс». Может, его в честь лейтенанта назвать? Нет, если он узнает, что я в его честь пса назвал, он меня точно отправит штрафы лепить. До конца жизни.

Ну и как его назвать?

— Будешь Рэмбо, — решил я.

Почему бы и нет? Ветеран тоже, да и внешне они похожи. И ни у кого никаких вопросов не возникнет. Рэмбо 3 вышел год назад. И провалился, потому что наши войска из Афганистана вывели, и тема остросоциальность потеряла.

Рэмбо, само собой, не ответил, но и возражать не стал, так что я счел это за согласие.

— Ну, пошли, собачий сын, — сказал я.

И мы двинулись обратно в трейлер. Я включил телевизор, нашел какой-то канал, где шла комедия. Мужчина и женщина разговаривали между собой, звучал закадровый смех.

— Знаешь что, Аль? Иногда я думаю, что ты меня совсем не любишь, — кричала какая-то женщина.

— Иногда? — ответил мужчина. — Пег, я каждый день просыпаюсь и думаю: «Ну вот, опять этот день, когда я женат на женщине, которая тратит на помаду больше, чем я зарабатываю за неделю». И всё равно не ухожу. Вот это и есть любовь. Настоящая. Извращённая. Но любовь.

Эта сцена показалась мне смутно знакомой. Будто я смотрел это еще в прошлой жизни, но с другими актерами и с русским колоритом. Но ладно, фиг с ним, мне нужен просто фоновый шум, чтобы трейлер не казался таким пустым.

Хотя… С собакой всяко будет повеселее.

Я посмотрел, как Рэмбо снова забрался под стол, разделся и двинулся в душ. Сделал это быстро, потому что теперь знал, что вода в бойлере кончается буквально молниеносно.

Вышел, оделся, проверил, что дверь заперта. Не знаю зачем, но «Беретту» положил на тумбочку возле дивана, откуда ее можно было легко схватить.

Комедия скоро закончилась, начались новости. Диктор рассказывал что-то про пожар в долине Сан-Фернандо, потом про заседание городского совета, потом про очередную перестрелку в Комптоне. Три трупа, подозреваемые