Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

— Ну, может, деревенька какая-нибудь? Архаровка, там, или Архарово, или ещё как нибудь...

— Нет, не проходит. В таких фамилиях фигурируют только страны и крупные города, но уж никак не деревни, разве не так? Их ведь, как я понимаю, обзывали по месту, откуда они пришли. Из страны, из города известного, из губернии, но уж никак не из деревни, о которой никто ничего не знает.

— Н-ну-у-у...

Не нравилось мне все это. Я не понимал, к чему здесь такой подробный и уж никак не профессиональный разбор фамилий, почему Эдуард так при этом пристально, так ждуще пялится на меня.

— Не понимаете, — с немного наигранной печалью заключил он. — А жаль. Потому что вы — один из немногих в мире, кто способен это понять.

— Понять что?

Он неуютно, с тоской и отвращением покривился, потом сказал:

— Я человек из другого мира. Я человек с несуществующей здесь фамилией, с фамилией, которая просто не могла бы возникнуть здесь, потому-что здесь ей просто неоткуда возникнуть.

Скажите, пожалуйста! Какие страсти на ровном месте! Почему-то ужасно разозлило меня это его «я человек из другого мира». Если уж на то пошло, это я че...

— Я, если хотите, может быть, даже и не из другого мира, может, и мира-то такого нет, где моя фамилия настоящая, с происхождением! — он все больше возбуждался, все больше перегибался ко мне через столик, вдохновенно, сияя своими мальчишескими глазами на лице, которое вдруг стало пусть не старческим, но очень пожилым, таким же, как у того чайника в древней шляпе, который когда-то заявился ко мне в редакцию, — я как тот слон, который возник из настоящего слона, но в пересказе, слон из испорченного телефона, фальшивый слон... Не должно быть такой фамилии в этом мире! А, следовательно, и меня не должно быть.

С определением «не от мира сего» по отношению к себе (ну не к нему же, если анализируется моя собственная фамилия!) я еще как-то мог смириться, тем более, что мама (земля ей пухом!) вечно тыкала мне в нос мою якобы неприспособленность к реальной жизни и именно такими словами позиционировала меня в моменты высшего раздражения, хотя я-то как раз считал свою «неотмирность» скорей комплиментом, чем упреком, пусть даже и незаслуженным. Но сравнение с фальшивым слоном мне активно не понравилось. Еще чего! Я себя фальшивым никогда не считал, и если бы кто-нибудь обозвал меня фальшивым, я бы посчитал это обвинением в профнепригодности. Потому что журналист, как я понимаю, должен уметь хорошо писать, то есть хорошо и понятно рассказывать письменно о том, что узнал, и при этом быть совершенно искренним, ему должно быть по-настоящему интересно то, о чем он пишет, ведь только в этом случае интерес возникнет и у читателя. Ничего не выйдет, если он только притворится, что ему интересно. Искренность, исповедальность, если хотите, и только так! Черта с два я фальшивый, какая бы у меня фамилия ни была! Это Эдик этот, черт его раздери, может претендовать на звание короля фальши, это Эдик фальшивый слон... о чем, собственно, он меня с такой многозначительностью и поставил в известность. Туг я совсем запутался и попытался сделать внимательное лицо. Эдуард между тем продолжал:

— И поскольку вы хранитель усижела, то и вы тоже должны быть человеком не от мира сего.

Я скромно пожал плечами.

— Вот, например, как ваша фамилия?

— Арх... э-э-э... Архипов, у меня, к сожалению, самая простая фамилия.

Уж и сам не знаю почему, но я решил не сообщать Эдуарду, что мы с ним в этом мире однофамильцы. Секундой позже я сообразил, что на самом деле своей фамилии в этом мире я не знаю, и вполне могу носить даже фамилию Мужчин, поскольку она здесь освободилась. Я легко мог проверить это обстоятельство — хоть паспорта у меня с собой не было, ни гражданского, ни тем более заграничного, но в кармане, как, возможно, помнит читатель, я всегда носил журналистское удостоверение. Во всяком случае, я так думал тогда, что оно у меня в кармане. Признаюсь, мне так не понравилась перспектива, пусть даже и самая маловероятная, носить фамилию Мужчин, что за все время моего ведельского Переключения я ни разу не поинтересовался, как меня здесь зовут. Просто боялся, чего уж тут. Тем более, что события в недалеком последствии стали развиваться так стремительно и ужасно, что о такой мелочи я даже и подумать не мог.

Еще повезло в том, что Эдуард не стал зацикливаться на моей фамилии, его распирало желание поговорить об усижеле, и он быстренько сменил тему.

— Ну, Архипов, так Архипов, немножко неожиданно, но не удивительно. И даже закономерно, — заключил он. — И хватит о фамилиях, это всего лишь штрих, мелкий штрих в огромном и даже, я бы сказал, грандиозном полотне, центром, сердцем и главным содержанием которого является усижел, тот самый маленький гаджет, который так бездумно и бесцеремонно вертите в своей правой руке.

— Да-да?

— Для начала несколько вопросов. Понятно, что с этой штукой вы не родились, а каким—то образом приобрели. Очевидно также, что вы не нашли усижел на улице и вряд ли получили по почте. Одновременно я убеждён — и о том свидетельствует заметная совокупность признаков, — что не вы создали этот усижел сами, вам его кто-то дал. Кто?!!!

И палец указательный, словно перст обвиняющий, мне в лицо, и жгучий неожиданно взгляд, и не высказанный, но ясно читающийся, категоричный, с угрозой, подтекст: «Говорить правду! Правду мне! И вилять не вздумай!».

— Вы, — ответил я заворожённо. И вилять, кстати, я совершенно не собирался. Сейчас, вспоминая тот эпизод, я вдруг подумал, что отвечать на этот вопрос правдиво я решил спонтанно, сам не зная почему, словно бы даже и не я сам принимал такое решение, а кто-то мне велел сделать так, не называя причём причин. То же самое, подумал я тогда, произошло и с моим решением не называть Эдуарду свою фамилию, вполне бы я мог и назвать её, даже интересно было бы посмотреть на его реакцию, но вот, не назвал почему-то, причём не назвал с полной уверенностью, что это единственно правильное решение. С той же уверенностью я ответил и на этот вопрос Эдуарда, когда он спросил о человеке, передавшем мне усижел. «Вы», — сказал я ему