Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

гаджета (далее будем называть его «облус» — тоже красиво, даже и латынью попахивает, хотя на самом деле это просто сокращение от первых букв двух слов — «обл», то есть обладатель, соединяется с «ус», то есть усижел. Все гениальное просто! Это я сам придумал!), исполняет желание по возможности более полно, однако в силу неточного совпадения мира два миру один, то есть того мира, в который облус (в данном конкретном случае это будете вы) попал и того, какой он покинул, нажав кнопку, обозначенную мной выше, он, облус, возможно, начинает испытывать неудобства от этого несоответствия, и тем самым становится обвеваем новым желанием, которое, приобретя наиболее активную фазу, побуждает облуса вновь прибегать к содействию усижела. В результате возможен порочный замкнутый круг, который ни в коем случае допускать нельзя, но и не допустить очень непросто.

Катя все больше и больше тревожилась, она почти в панике смотрела на посеревшую от спешки воду, я не понимал, чего она так боялась. Даже мысли о ее страшном предчувствии, о причине его, у меня не было, я принимал это как данное, не спрашивая. Я не то что чувствовал ее, я почти видел то, что видела она, когда Эдуард втолковывал мне принципы действия усижела, это очень отвлекало и не давало сосредоточиться. Он там что-то говорил о необходимости стремиться к тому миру, с которого начал перебираться в другие, но если усижел назначен мне в наказание, то в начальный мир мне никак не попасть, потому что, по усижеловой логике, этот самый начальный мир меня отрицает, и единственное, чего «облус» способен добиться в этой ситуации, чтобы не слишком отдаляться от «точки отрицания» и не попасть в совсем уже жуткие, абсурдные миры, миры насквозь фальшивых слонов, — это кружиться вокруг нее, каждое свое желание обставляя именно стремлением добраться наконец к своему первому дому. И это, утверждал Эдуард, занятие закономерное, единственно правильное, но абсолютно неблагодарное, порочный опять же круг, из которого есть единственный способ выбраться. И единственный способ, говорил он, это соединение Трех. При этом поднял кверху указательный палец, подчеркивая, что эти самые Три непременно пишутся с большой буквы, и я вспомнил, что когда-то, в другом мире, он точно таким же жестом выделил слово «Переключение». Этими своими Тремя он окончательно нарушил мой контакт с Катей и переключил внимание на себя.

— Какая еще святая троица? — спросил я ироническим тоном, поскольку был неверующим в этот период своей жизни.

Эдуард усмехнулся, обнажив зубы.

— Это вы хорошо сказали. Действительно, Троица. Бог, то есть я, ибо даю вам знание, Сын, то есть вы, то есть облус, который это знание принимает, ну, а Александру Александровичу остается роль Святого Духа, посредника, так сказать, то-то он порадуется, узнав. Однако я имел в виду совсем другое. Сказано мне было, что есть три артефакта, которые все должны собраться вместе в руках одного человека. Первый артефакт — усижел, и обладатель его, то есть облус, то есть в данном случае вы, должен забрать остальные два артефакта в свою собственность. Имя этим двоим — Шляпа по имени Шляпа, и Нож по имени Убнавчел. И в момент соединения этих артефактов место, в котором оно произошло, становится для облуса точкой притяжения, а точки отрицания, если они уже имеются, равно как и другие точки притяжения, в тот же миг перестанут быть таковыми. И будет вам, как говорится, счастье, хе-хе.

— Что за чушь, — сказал я.

— Может быть, и чушь, — с готовностью согласился Эдуард, — только это информация, которую я должен вам замечательно передать и тем самым от нее навсегда избавиться.

Туг он осекся, задумавшись. Или как бы задумавшись, не разберешь из-за разящей от него фальши, он этим самым своим качеством утомлял очень. Потом решительно, или как бы решительно, мотнул головой:

— Хорошо, скажу! Скажу вам еще одну особенность того, что должен вам передать. Мне было сказано, что это Знание, которое может принадлежать только одному человеку, то есть это даже и не информация вовсе, которая, как известно, остается и у сказавшего, и у услышавшего ее, это какое-то непонятное Знание, которое, как вещь, может быть в руках только у одного человека, Знание, о котором я замечательно и навеки забуду, как только передам ее по адресу. И поскольку оно меня гнетет, это Знание, позвольте мне от него избавиться наконец!

— Мои уши на гвозде внимания этого самого, — раздраженно проговорил я. — Избавляйтесь!

— Спасибо. Подозреваю, вы и сами уже догадались, где искать эти артефакты. Один, а именно Шляпа, находится у меня, и это, по моему разумению, самый загадочный артефакт. У него нет сакрального смысла, я, по крайней мере, его не вижу его. У него нет символического смысла, или он тоже от меня ускользает. Больше того, у него и физического смысла нет — я довольно часто меняю шляпы, но важна лишь та, что в момент встречи с облусом, то есть в данном случае, с вами, находится на моей голове — вот эта шляпа, черт бы ее побрал!

С этим словами он снял шляпу и величественным жестом положил ее на стол прямо передо мной. Я чуть не хихикнул — под шляпой у него, как и того, первого чайника, красовалась такая же полукипа-полутюбетейка. Эдуард веселья моего не заметил, он, по-моему, упивался моментом.

— А нож, как я понял, находится сейчас у Лы... Александра Александровича?

— Убнавчел? Да, он у него. И у него, по крайней мере, есть, если и не сакральный смысл, а сакральное свойство — став собственностью облуса, он становится оружием, убивающим безусловно, навсегда, сразу во всех мирах. Убьете им в одном мире, и никогда уже не встретите убитого ни в каком другом. Страшная вещь! Это-то и не дает мне покоя — не пойму, как можно объединить какую-то ничтожную, копеечную шляпу, лишенную даже подобия смысла, вместе с такой замечательно великой, волшебной и, утверждают (сам я не видел), неописуемо прекрасной вещью, как Убнавчел, я об усижеле и не говорю даже!

— Признайтесь, — уже веселья своего не скрывая (это было странное чувство — безудержное веселье, вдруг охватившее меня, и все это на фоне ужасной тревоги, которая передавалась мне от моей Кати, зябко обнимающей свои плечи и уставившейся бездумно на несущуюся водную ткань... — Признайтесь, Эдуард... э-э-э... Михаилович, название ножу вы сами придумали! Не говорил же вам ничего подобного Александр