Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

банхофу, то есть к вокзалу, я запомнил название, да и потом это было совсем по-немецки как-то, хотя я по-немецки, кроме ауфвидерзейн или Гитлер капут, ни слова не знаю, да и не стремился знать никогда, не нравился мне этот язык. Вот банхоф почему-то запомнил. Хотел было по мобильнику найти его, но мобильника вдруг в кармане не оказалось, да и вряд ли он мне помог бы, русский мобильник без роуминга.

Я пробежал немного, выскочил на мост, он был почти рядом (и чего было паромом плыть, для красоты, что ли? Так не с этой же дурой красоту воспринимать), стал мотаться по городу, приставать к людям — банхоф, банхоф, — и, спасибо им, скоро вышел к вокзалу.

Сумку мою двухколесную мне выдали без вопросов, и я, втихомолку проверив содержимое, побрел к заветному туалету. Там опять никого не было, я выключил свет, зашел в кабинку, заперся почему-то, и молитвенно подняв голову кверху, нажал заветную кнопочку.

И оказался, как и хотел, дома, в своей родной редакции, в том самом чуланчике, только руку протяни в знакомом направлении и включится свет. Я протянул руку.

И включился свет.

Переключение 8.

Входит Юрка

Честно вам скажу — уходить из города Веделя мне было немножко жалко. Я, если так подумать, патриот своей родимой Москвы, мне в ней уютно, хоть и не все нравится, я, например, не понимаю, точней, не принимаю конфликта между Питером и Москвой, я даже не вижу особенных красот в моем городе, тех красот, которыми бы я мог хвастаться перед другими людьми, но, блин, мне нравится этот город, я его знаю, многие улицы и переулки со знаменитыми названиями по сто раз проходил, знаю, ругался из-за них часто, не всегда их защищая, но это моё, это моя деревня, которой я и на четверть не знаю, хотя всю жизнь прожил.

А вот этот вот Ведель, несуществующий город в несуществующем мире, шахматная многоходовка, не имеющая начала, вдруг показался мне (я это позже понял, уйдя) роднее Москвы. Не из-за того, что там много чрезвычайно узких средневековых улочек, не из-за прекрасных костелов, к небу стремящихся, по сравнению с которыми наши православные храмы, если не считать некоторых, обалдевающих, кажутся просто безвкусными тортиками с противной начинкой, нет! Да я даже не знаю, из-за чего, я просто знаю, что Ведель, который я увидел пусть даже и мельком, пусть даже и в ужасных обстоятельствах, когда я человека зарезал — существующего, не существующего, ведь это неважно! — что вот этот самый неизвестно какой Ведель вдруг оказался городом, в котором, несмотря на Москву, я хотел бы прожить жизнь, да пусть даже и не существует его, даже и в первую очередь, что не существует его, не может просто существовать, нет. Очень жалко, просто чересчур очень.

Я вышел из чуланчика, огляделся, выволок из него свою сумку с громадными деньгами, которых хватит и на жизнь, и на чтобы Анечке передать, то есть деньгами, на которые (вы будете смеяться) мне было полностью наплевать, но ведь это было бы уже полным идиотством забыть о таких деньгах... Словом, вышел я из того чуланчика, а передо мной человек незнакомый, невысокий, противный, с огромной мордой и с бакенбардами, словом, полный урод с проницательными глазами, и говорит вдруг мне этот урод, руками очень эмоционально всплескивая:

— Эдик, ты с ума сошел? Архаровский тебя обыскался, землю роет, а тебя нету! Сейчас же к нему, а то я не знаю, что сейчас будет!

Когда переходишь из мира в мир, это я уже замечательно понял, надо обязательно врать. Я вообще-то человек не врущий, просто ненавижу, когда приходится, но в этих перемежающихся мирах, куда я попал, спасибо отдельное усижелу, не врать просто не получается. Я имею в виду не то, чтобы говорить заведомую неправду, хотя и это тоже пожалуйста, а просто про то, что обязательно надо делать вид, будто ты знаешь о том, чего в принципе знать не можешь. Киваешь, блин, задумчиво супишь брови... А тут совершеннейший незнакомец вдруг зовет меня Эдиком, да еще к Архаровскому на ковер требует.

— Я сейчас, — сказал я. — Только вот багаж свой пристрою, не с ним же туда, к самому, понимаешь, Архаровскому.

Незнакомец неприятно хихикнул.

— Бага-аж! Вечно ты со своими приколами. Давай быстрей, шеф уже икру мечет.

— Ага. Я прям сейчас!

И я сбежал. Конечно, замечательно интересно было бы посмотреть, кто это там такое за Архаровский, фамилию мою узнать хотя бы, ведь очень маловероятно, что в одной редакции умудрились встретиться люди с такой редкой фамилией, и вообще, замечательно было бы посмотреть, что я в этом мире собой представляю, и задержаться здесь хоть ненадолго, но мне просто обязательно надо было увидеть Катю, убедиться, что та дура была просто нехорошей случайностью, что Катя моя везде Катя, в каком бы мире она ни встретилась.

Я примчался домой, волоча дико надоевшую сумку с деньгами, ворвался в наш карман, сунул загодя приготовленный ключ в скважину, но ключ не провернулся — другой там оказался замок.

Я тогда позвонил, а что оставалось делать? Мелодия звонка оказалась той же, что и в моей квартире в том, первом, мире. Дверь открылась сразу же, и секунды не прошло. Дверь открыл странно знакомый усатый тип с пристальными и настороженными глазами — видно, услышал, как я копаюсь в замке. Я-то не узнал его сразу — то ли из-за усов, то ли по какому-то психологическому отстранению, нежеланию узнавать, — а он узнал сразу. Замер, неподвижно на меня глядя.

Из кухни раздался встревоженный катин голос:

— Юр, кто там?

— Ты только посмотри, кто к нам пришел!

Вот тут уже и я понял, кто передо мной. Юрка. Архипенков. Мой заклятый друг по первому миру, да и в этом мире, судя по его взгляду, наши отношения были не гладкими.

В прихожую вышла Катя с кухонным полотенцем в руках. Увидев меня, она ахнула и уронила полотенце.

— Костик?

И это была моя Катя, я сразу понял, еще когда она была на кухне. Я чувствовал ее, как всегда, чувствовал ее замешательство, когда Юрка открыл дверь и ничего не сказал, чувствовал испуг, когда она меня увидела, хотя она еще там, на кухне, поняла, что это я пришел, просто не хотела поверить. Уж что между нами в этом мире случилось, я, конечно, не