Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

приволок? Багаж всей его жизни, я так думаю. Он ведь еще, Катюш, ключом в нашу дверь торкался, я ж почему к дверям пошел, интересно мне стало, кто там ковыряется в замке нашем, да вот только у него ключик не подошел. Что, Костик, не подошел к нашим дверям твой ключик?

— Я зайду? — как можно спокойнее ответил я. — Здравствуй, Катя!

И зашел, Юрка даже уступил мне дорогу.

Вообще-то я совсем ничего не понимал. И спокойствие мое было фальшью, усижеловой ложью человека, пытающегося скрыть от окружающих свое незнание ситуации, ложью, которая с появлением усижела все больше и больше становилась привычной. Я просто делал вид, что понимаю происходящее. Это была моя квартира, и Юрка просто никак не мог стать в ней хозяином, даже если бы Катя со мной почему-то рассталась и ушла к нему — на этот случай у нее оставалось ее собственное жильё, которое мы сдавали, у меня не было никаких основании благородно оставлять ей свою квартиру. Все это опять напоминало сконструированную шахматную задачку без прошлого.

Некоторое время (недолгое) мы стояли в прихожей, замерев. Они разглядывали меня, словно я диковинное животное, я же держался, надеюсь, как индеец из Фенимора Купера, — независимо и бесстрастно, хоть и трудно себе представить такого индейца в окровавленной шляпе и с потрепанной сумкой на колесиках, я тогда забыл про ту шляпу, позднее про нее вспомнил. Юрка смотрел на меня с острым недоброжелательством, как будто это не он продал нашу дружбу, а я, как будто я виноват перед ним в чем-то намного большем, чем какой-то случайный, по пьяни, удар по морде. Катя (я уже говорил — эту Катю я очень хорошо чувствовал, как свою, родную) смотрела на меня с каким-то очень сложным, многосоставным, чувством. Я читал ее эмоции, а не мысли, но если попытаться перевести эти эмоции в словесную ткань (что на самом деле совсем нетрудно в большинстве случаев), то среди прочего, скажем так, очень неоднозначного выделялось яркое и непримиримое: «Как он посмел появиться здесь?!».

Словно и перед ней я был виноват в чем-то ужасном.

— Зачем явился? — спросил Юрка.

— Шел-мимо-дай-думаю-зайду, — без запинки ответил я.

— Замечательно проходи на кухню, — сказал он, причем я так и не понял насчет знаков препинания после слова «замечательно» — была там запятая или ее там замечательно не было?

— Замечательно, — сказал я, и мы гуськом тронулись направо по коридору, сначала Юрка, потом я, замыкала шествие Катя, мы с ней замешкались поначалу, уступая дорогу друг другу. Ее кухонное полотенце так и осталось лежать на полу в прихожей ярким полосатым пятном.

Я часто потом вспоминал этот мой визит в свою как бы собственную квартиру, причем странно — почти всегда вспоминал это стояние в прихожей, а не то, что произошло дальше. О том, что произошло дальше, я вообще стараюсь не вспоминать. Уж не знаю почему, может, и навыдумывал я себе то, чего на самом деле и не было, но все мне здесь чудится очередной фальшивый слон, очередная психологическая неправильность, причем с обеих сторон. Главный вопрос к этой парочке у меня сводился к тому, что они меня не выпроводили сразу, а, напротив того, в квартиру пустили и даже пригласили на кухню. Не то, чтобы в моем первом мире такая ситуация была бы психологически невозможной, это как раз сколько угодно, я просто не мог понять, почему Юрка, глядя на меня почти с прожигающей ненавистью, все-таки приглашает меня на кухню, мне во всем, даже может быть, в самом естественном действии, проявлении чувств, виделась фальшь, становящаяся уже привычной, плохая игра актеров, нанятых для спектакля и не выучивших до конца роли, я часто думал об этом, не понимал и не понимаю, в чем все-таки заключалось их несоответствие ситуации. Или, может быть, ситуации не соответствовал как раз я?

И еще я часто думал о странном совпадении — Эдуард, которого я зарезал, причем навсегда зарезал, был человеком, отнявшим у меня все, вплоть до фамилии. Юрка оказался вдруг почти в той же роли, разве что должности моей у меня не отнял (впрочем, не знаю...), и фамилия моя оказалась в том мире у кого-то другого. Словом, как ни крути, и там и тут я оказался человеком, у которого отнято все ему дорогое. Если, думал я, у тебя отнято все, радуйся, что у тебя уже больше ничего не отнимут. Радуйся, пока не отнимут что-нибудь еще, потому что, похоже, отнимание есть процесс бесконечный. Казался мне забавным и совсем не трагическим этот повтор отнятия всего.

Мы зашли на кухню, она блистала чистотой и порядком — ни крошки, ни пылинки, ни следа немытой или невытертой посуды, вообще никакой посуды не на своем месте. Я тогда подумал, что же в таком случае делала на кухне Катя, когда я вошел, что означало полотенце в ее руках? Было ли это очередное несоответствие, очередной фальшивый слон, или это было просто еще одно необъясненное, но вполне объяснимое обстоятельство?

— Садись, — приказал Юрка. — Чай, кофе, водка?

— Чай, кофе и водка, как сказал один великий, но неизвестный писатель, — ответил я.

Катя полезла в кухонный шкафчик (который был совсем не такой, как в моем доме), там под сушилкой стояли два граненых стакана. И никакой другой посуды. Поставила их на стол.

— Садись же ты! — еще раз приказал Юрка, и я сел на свое привычное место спиной к окну — кушетка была другая, но стояла так же, как у меня. Юрка недовольно поморщился, видно, я сел на его место, но он ничего не сказал и сел напротив. Катя вытащила из-под стола дурацкую какую-то табуретку и рядом с ним села. Юрка протянул руку к холодильнику, достал из него початую бутылку, «Облегченьице» — написано было на этикетке, разлил по стаканам сверкающую прозрачностью жидкость.

— Не чокаясь, — сказал он.

— Я вообще-то не пью, — соврал я.

— Во как времена-то меняются, — хмыкнул Юрка. — А я выпью!

Но тоже не притронулся к стакану. Ему некогда было — меня рассматривал.

Мне захотелось уйти. Я не понимал, что я делаю в этой квартире. Это была не моя квартира. И Катя была не моя жена, она была юркиной женой, хотя я и чувствовал ее как никогда сильно, может, потому и не уходил.

— Итак? — сказал Юрка.

— Такое у меня