Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

Я вышел на улицу, сел на знакомлю, ломаную-переломаную скамейку перед подъездом и стал страдать. Это я иронически так выражаюсь, но мне и на самом деле было очень хреново.

Опять я подумал о том, что убив, человек теряет эту самую душу, которая ни точного, ни неточного определения не имеет, и не захотел продолжать мысль дальше, в сторону уточнения, что убийство с целью самозащиты в этот список не входит, а затем, при очень большом желании, можно и собственное убийство туда вписать, логика — такая скользкая, такая послушная штука! Нет, в эту сторону я мысль свою не пустил, отверг панически, лелея собственное покаяние, самопризнание о том, что больше я хорошим человеком считать себя не могу, ибо хороший человек убийствами не злоупотребляет. Убивают идиоты, палачи по натуре, солдаты или все трое в одном флаконе. А хороший человек... ох, блин!... если верить моему собственному определению, может быть и тем, и другим, и третьим.

Я понял, что запутался совершенно, и забыв про Юрку, забыв, что стал на всю жизнь убийцей поганым, забыв, что надо покаяться окончательнее, чтобы совсем уже успокоить свою потревоженную, помятую душу (ведь покаяние — особый, иезуитский вид самооправдания), и собрался было вновь отстроить и скорректировать логическую цепочку, это предельно важным мне в тот момент показалось, как вдруг кто-то, стоящий передо мной, вежливо, кашлянул, привлекая внимание.

Я поднял голову. Это был Лысый. Ну, конечно, как же без Лысого!

Честное слово, я не хотел, у меня уже к тому времени стойкое неприятие появилось, но просто с испугу, сам того не желая, взял я да и нажал кнопку.

Переключение 10.

Входит другой Лысый

Переключать, собственно, никакой необходимости у меня не было, это я сходу понял, еще когда нажимал, и что изменилось в тот момент нажимания, не понимаю я до сих пор. Лысый, я с самого начала это увидел, был какой-то не такой Лысый, зла от него не шло, да и вообще выглядел он совершенно, как Александр Александрович, а не Лысый. Темно-серая дорогая тройка, усики ленинские, приязненный взгляд, сама вежливость, ни грамма угрозы. Вместо угрозы, если так подумать уже сейчас, впечатление вспоминая, а не в тот, конечно, момент — сила, сила, может быть, убеждения, которой было даже счастьем не сопротивляться. Он сказал:

— Как странно, я искал вас в редакции, а обнаружил именно здесь. Вы должны помнить, я звонил вам по телефону, мы договаривались. По телефону, мы договаривались, вы должны помнить. Но в редакции я вас не застал, там такая дама сказала, что вы обязательно будете позже, потому что там возникла необходимость, чтобы вы обязательно там пришли. А вы вдруг здесь, в этом самом месте.

— В каком этом самом? — спросил я. — Место как место. Дела у меня тут, вот сижу, жду.

Лысый снисходительно улыбнулся.

— Странность, уважаемый Константин Константинович (вот тут уже я довольно про себя ухмыльнулся — не отняли-таки имя-отчество у меня, и то хлеб!), в данном случае заключается в том, что это место, а конкретно вот эта скамейка, на которой вы сидите сейчас, для меня вроде как заколдованное, все время тянет меня сюда. Здесь в моей юности случилось кое-что, ну да не в этом суть.

При этих словах он вопросительно посмотрел на меня, словно именно я был виноват в том, что это место для него заколдованное. Хотя... честно говоря, я и сам чувствовал, что все дело во мне, пусть я и не понимал, что происходит и при чем тут я в этом новом для меня мире. После того, как я впервые нажал на кнопку усижела, эта скамейка впервые показалась мне уютным местом, даже... как бы это сказать... уместным, извиняюсь, конечно, за тавтологию.

— Так вот, почему я так спешил добраться до вас, — сказал Лысый. — Та статья, которую я вам послал по электрической почте, вы про нее забудьте, пожалуйста. Не надо ее печатать.

— Хорошо, — сказал я. Мне, как вы сами понимаете, было абсолютнейшим образом наплевать, печатать там какую-то статью или не печатать, пусть даже она от Лысого в его новом профессорском исполнении.

— А то у меня тут сомнения очень сильные появились, что... Боже мой, какой интересный гаджет у вас в руках! Что это? Что это?!!!

Последние слова он проговорил почти испуганно, уставившись на мою правую руку, словно привидение увидав.

— Что? Ах, это, — ответил я. — Это ничего, это вы не знаете. Называется усижел, если вам интересно.

— Усижэ-э-эл, — сдавленно произнес Лысый. — У-си-жел. Но это невозможно. Этого просто не может быть!

Испуг, давший ростки на его лице, перешел в настоящий баобаб потрясения. Расширенные глаза, встопорщенные усики, руки, почти воздетые... Радость первооткрывателя. Ужас первооткрывателя.

— Я же вам об этом... Я же статью... Столько времени! Мифом считал, увлекательным, опасным, даже реализуемым в принципе — но мифом, мифом! Откуда он у вас? Прочитали мою статью... и... и взяли откуда-то?

Почему-то, сам толком не понимаю почему, я решил от этого Лысого ничего не скрывать. Наверное, потому, что не боялся показаться ему постояльцем Желтого дома. Может, еще по какой причине.

— Он у меня уже давно, — сказал я и, усмехнувшись, подумал, что целый день — это очень много для того, у кого в руках усижел.

Лысый нахмурился.

— То есть вы знали обо всех этих проблемах с усижелом, когда я к вам приходил? Знали и помалкивали?

Что-то я в тот момент даже как-то разозлился на Лысого, даже сам не знаю с чего, но вскипел:

— Да я вообще с вами в редакции не встречался! Я вообще только-только в этом вашем мире возник, а тут сразу и вы с какой-то статьей и вопросами дурацкими.

Тут же пришел в себя и выдавил из себя:

— Извините.

— Что значит «только-только»? Откуда только-только? — начал он с тем же раздражением, что и я, но вдруг замолчал, захлопнул рот, догадавшись.

Молчал и я.

А потом мы оба сказали, хором, в унисон, одними и теми же словами:

— Я думаю, нам обязательно надо поговорить.

К тому времени я уже перестал удивляться странности миров усижела, но все же, помню, приподнял тогда в удивлении брови, подумав, что прошу о разговоре того самого Лысого, от которого почти