Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

Между тем лысый Александр Александрович тему фальшивого слона продолжил и придал ей решающее значение в том, что он назвал усижел-философией.

— При переходах или, что точнее, Переключениях, переводящих человека под воздействием усижела из мира в мир, мы наблюдаем тот же самый эффект фальшивого слона! Каждый раз он попадает в мир, практически такой же, как и тот, прежний, но с небольшими отклонениями, которые иногда могут показаться ему полностью нелогичными, абсурдными, при этом, заметьте, что я, попав в ваш, прежний, мир, точно так же найду его наполненным мелкими нелогичностями. Ваш первый мир, уважаемый Константин, так же фальшив и нелогичен, как и все остальные, только вы этого не замечаете, потому что привыкли. А тот мир, куда попадает человек, активизировав свой усижел, похож на мир, созданный тем, кто вашего мира не видел, а знает о нем лишь понаслышке и пытается его воспроизвести — отсюда все неточности, нелогичности и абсурды. Потому что мир, с голых стен, с нуля, можно бы в принципе и создать, но в точности воспроизвести мир, уже существующий, не под силу, думаю, даже Богу.

Здесь моё внимание стало потихонечку отключаться от того, что мудрёными словами излагал лысый профессор Александр Александрович. Может, мне и интересно было бы послушать о теории фальшивого слона в приложении к моей ситуации, может даже в своей дальнейшей речи этот профессор говорил что-то очень важное для меня, не знаю, я уже не слушал, меня заинтересовало другое.

Меня вместо этого заинтересовал сам профессор Александр Александрович. Мне с самого начала, как только я его увидел, на скамейке той сидя, непонятно было, как это так! Что с этим жутким лысым монстром случилось, как это так вышла совершенная уже невозможная метаморфоза, в результате которой он превратился из чудовища, изрыгающего только одни угрозы, в нечто благопристойное и до какой-то степени даже интеллигентное. И, ой, только не говорите мне про чудеса воспитания!

Он начал с увлечением рассказывать мне о своих изысканиях, все время взглядывая на нож, который я, сам того не заметив, снова вытащил из кармана (нож мягко и хищно обнажил свое лезвие) и просто не держал на виду. Он, наверное, наговорил массу важных вещей, я имею в виду важных для меня в отношениях с усижелом, но я не особо вслушивался, мне было интересно, да и непонятно как-то, что с этим жутким Лысым монстром случилось, как это так вышла совершенно невозможная метаморфоза, превратился изрыгающего одну угрозу чудовища в нечто благопристойное и до какой-то степени даже интеллигентное...

Ответа я не нашел, зато нашел поправку — метаморфоза оказалась не полной. Не берусь судить с абсолютной уверенностью, но, во всяком случае, мне показалось, что природная ярость его, точней, ее остатки, никуда не делась, и он вынужден был скрывать ее. Возможно, такое сокрытие вошло у него в привычку, но даже привычка не всегда помогала, и то, что он скрывал, время то времени проявлялось наподобие тика. В такие моменты глаза Лысого, и без того до пристальности внимательные, обретали вдруг ту, лысовскую, пугающую пронзительность, лицо на мгновение перекашивала микрогримаса, напоминающая злобный оскал. Голос, оцивилизованный приемным родителями и высшим образованием, казался не его голосом — немного вкрадчивый, но такой, которому не хочется возражать, если вы понимаете, что я имею в виду. Общее впечатление от этих дерганий и несоответствий — скрываемая ярость пополам (вот это уж даже и не знаю, откуда такое впечатление) со страхом, тоже скрываемым.

Он говорил, я как бы внимательно кивал, не вслушиваясь и время от времени машинально вставляя уместные междометия, как вдруг из словесного потока выловилось: «И здесь, уважаемый Константин, здесь должно быть обязательное то триединство собственности держателей усижела — сам усижел, вот этот вот нож с его трудно произносимые названием...

— Ну да, — вклинился я единственно для того, чтобы продемонстрировать ему Лысому свое внимание и некоторое знание предмета. — И шляпа.

Тот осекся и с недоумением (таким, странным, немножко злобным и яростным, в пределах, впрочем, обычного политеса) на меня воззрился.

— Шляпа? Причем тут шляпа? Какая еще шляпа?

— Да какая угодно! — почему-то с излишним жаром ответил я. — Такая, как у меня, например. Или вот у вас. Ведь вы тоже носите шляпу, что, кстати, не слишком понятно, почему, ведь шляпы и сейчас не в моде...

— Шляпа... — все так же недоуменно произнес он, абсолютно меня не слушая. — Шляпа еще какая-то. Да нет, ерунда, не может быть здесь никакой шляпы, никуда не вписывается она. Здесь единственным третьим ингредиентом (при этих словах он передернулся уже описанным мной тиком, выдающимся его нервность и истинную, злобно-монструальную личину) может быть только Огрмешкуп.

— Кто-о?! — вытаращился я. — Какой еще орпугмеш?

— Огрмешкуп, — терпеливо поправил Лысый. — Сокращение такое — огромный мешок с купюрами. У них, я имею в виду всю эту усижеловскую систему, что ни новое слово, так обязательно новый бляж. Я так понимаю, что там работает совсем другая эстетика образования слов.

Кто б сомневался, подумал я, вслух не сказав, впрочем, пи слова.

— Сокращеньице, конечно, так себе, — продолжал Лысый, — бляж, как здесь говорят. Да, собственно, вся эта система усижеловой словесной эстетики основана именно почему-то на бляжах. Даже странно. И всё у них такое. Разве что система символов близка. Да и то... Так вот, насчет вашей, с позволения сказать, шляпы, даже такой подозрительно заляпанной, как у вас. Не знаю, кто вам такую глупость внушил, но шляпа здесь абсолютно ни при чем. Третий ингредиент, как я уже сказал, — это Огрмешкуп. Именно, полагаю, такой, какой вы сейчас к своим коленям прижали. И даже подозреваю о его содержимом. Согласитесь, это куда логичнее, чем какая-то там никуда не годная шляпа. Сплошнёк символов, то самое триединство — деньги, то бишь достаток, освобождение от необходимости выживать, нож, то бишь кровь и убийство, иначе говоря, освобождение от всех ненужных, и наконец, сам усижел, дающий возможность Переключения, ухода в мир, тебе более подходящий или я там не знаю какой. Выживать, убивать, уходить, это ли не прекрасно. И всё это вещи, которые без вашего искреннего и деятельного сознания отнять у вас замечательно невозможно. С ними вы быстро научитесь безоглядно тратить свои финансы, не тратя времени на их добывание, безоглядно убивать и безоглядно уходить от возможного наказания в почти идентичные миры

— Интересно, — сказал я, хотя мне было не столько