Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

Он загадочно замолчал и тем вынудил меня на вопрос.

— И что ж вы поняли? — спросил я.

— О! — сказал он. — Это странно и страшно, причем насчет «страшно» я догадался, извините, только сегодня. Когда мы с вами разговаривали, я был уверен, что раскрыл какой-то древний, очень торжественный и немыслимый миф. Но миф пряткий и жвучий.

— Какой?

— Пряткий и жвучий, я же вам говорю.

— А, — сказал я. — Пряткий и жвучий. Ну конечно. Я просто не расслышал сначала, извините. Что ж дальше?

— Во-первых, нож. Уберите его, пожалуйста.

Я убрал.

— Вот, — сказал он. — Этот ваш усижел, как я понял, вовсе не усилитель желаний, как вы, может быть, его расшифровываете. Это, я предполагаю, расшифровывается как устранятель и жеватель чего-то, что начинается на букву «л», я пока не понял, чего. Думаю, что любви.

— Смешно, — сказал я. — Даже забавно. Но какая-то полностью ерунда. Вы, наверное, не знаете про 54 процента.

В тот момент я вдруг забыл, что только что убил человека.

— Это вы про монетки? — сказал Александр Александрович, загадочно улыбнувшись. — Что ж тут не знать? Основа всех основ! Вся усижеловая система зиждется именно на этих процентах.

И дальше он начал, так увлеченно, так страстно, так убедительно, что я даже поверил, хотя уже поклялся себе не верить никогда, никому и нигде.

Он стал говорить мне, что усижел, как бы ни расшифровывать это слово, является не исполнителем желаний, а всего лишь транспортным средством, которое, впрочем, управляется именно желаниями, только, если можно так выразиться, желаниями со знаком минус — не получить что-то желательное, а наоборот, чего-то нежелательного избежать.

— Вот вы, например, — сказал он вдруг, вот именно вдруг, даже как-то особенно подчеркнуто вдруг. — От чего вы, конкретно вы, убежать хотите? Чем вам насолил ваш первый мир, ваш, если точнее, родной мир, тот, где вы жили до появления усижела, чем он вам насолил? Да так насолил, что вам пришлось срочно убираться оттуда, чем? А если точнее, то чем вы сами насолили этому миру, в чем заключалось ваше преступление перед ним? В чем именно вы с вашим миром не совпадали?

— Судимостей не имею, — ответил я. — Преступлений не совершал, приводов за мной не числится, не состоял, не привлекался, замечен не был. Это я к тому, что ваш вопрос остался для меня совершенно непонятным и, вы уж извините, даже несколько оскорбительным.

Александр Александрович при этих моих словах как-то странно, словно через не хочу, улыбнулся, хищно обнажив зубы.

— Видимо, я не очень внятно выразился, — сказал он. — Вы замечательно точно выявили связь между...  ммм... несовпадением человека со своим миром и вытекающим отсюдова его преступленческим поведением. Чего вы не поняли, так это того, что в самой философии, на которой зиждется усижеловая система, понятие преступления, сиречь несовпадения личности с внешним миром, расценивается как благоприятный, положительный фактор, вектор, так сказать, преимущественного развития.

— Нельзя ли попроще? — сказал я. Во мне вновь играла тогда грозная музыка убийства, только что мной совершённого, причем второго, не первого, хотя первое, честно признаюсь, не вызывало тогда во мне никакого ужаса, вроде как бы забыл. А тут вдруг Лысый, превратившийся в профессора, научившегося ладно разговаривать со студентами и вообще легко излагать мысли, пусть даже на самом немыслимом по сложности языке, языке, который в принципе я мог бы понять, но в силу своей профессии принципиально понимать не желаю.

Обращаю внимание читающих эти строки на оброненное им словечко «отсюдова». Я его специально оставил, хотя, как уже, кажется, говорил, по мере изложения происходивших со мной событий я стараюсь не загромождать терминами, которые были непривычны для моего первого мира. Но «отсюдова», это словечко из сленга, я замечательно извиняюсь, не очень образованных людей, что живут в моем мире, так резко контрастировало с излишне занаученным языком Александра Александровича, что я решил оставить его в этом тексте.

Но речь его была все-таки слишком занаучена, поэтому я и попросил его изъясняться попроще. Хоть я и научный журналист, но все-таки работаю в издании для масс, поэтому простой язык мне как-то намного ближе.

Александр Александрович состроил в ответ выражение лица наподобие «ах, ну да, с кем я разговариваю!» и ответил снисходительно:

— Что ж, можно и попроще. Вам, возможно, знаком такой городок, Вазл на севере Австрополенда, там еще река Рон берет начало своё, и очень она в тех местах быстра. Так вот, в этом городке Вазл на правом, то есть высоком, берегу реки Рон стоит древний кафедральный собор, уж и не помню, как он у них там называется. Фасадом этот собор оборочен от реки прочь, а на обратной его стороне, той, что на реку смотрит, на трехметровой примерно высоте его стен выбиты из камня изображения разных животных, причем животных, которые в Европе не наблюдаются. Таких, например, как носорог, жираф или слон. Легенда есть о том, что когда этот храм в очередной раз перестраивали, где-то это было в средневековые времена, решено было этих животных на храмовых стенах изобразить. И скульптор, взявшийся за эту работу, изобразил этих зверей, основываясь на словесных впечатлениях очевидцев, переданных ему, уж не знаю, через какое количество промежуточных рук. И в результате получились пародии на животных.

Нет, ну вы представляете? Чего-чего, а уж воспоминаний о Веделе (или о Вазле, если на их языке) и уж тем более о фальшивом слоне, про которого мне говорил ушедший, надеюсь, навсегда из моих миров Эдуард Мужчин, да еще вдобавок чуть ли не теми же словами, пусть даже и от этого, донельзя облагороженного Лысого, я никак не мог ожидать. Безумно приятный, но маленький городок, затерявшийся где-то в центре Европы, ничем не примечательный, кроме разве что немыслимого количества трамваев, ну, и конечно, этого собора с приблизительными животными, да еще потрясающе быстрой реки... Нет, я положительно не понимал, да и сегодня не понимаю, в чем смысл этого совпадения, точней, множества совпадений, заставляющих меня сталкиваться в разных мирах с одними и теми же персонажами, явлениями фактами и событиями, как будто на самом деле мир мой, диктуемый усижелом, чрезвычайно, до безумия узок. Одни и те же люди, один и тот же