Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

Больше всего меня беспокоила информация о двойном убийстве. Судя по всему; убили Юрку вместе с Катей, причём не чем-нибудь, а именно Убнавчелом. Иначе говоря, убил их не кто-нибудь, а именно что я сам. Но я-то Катю не убивал! Я просто в принципе не мог поднять на неё руку! Или это был все-таки я? Это ж до какой степени мне озвереть надо, чтобы резануть Катю ножом! Ну, ладно, ладно, сказал я себе, вполне может оказаться так, что мир, в котором такое произошло, представляет собой шахматную задачку, этюд с фигурами, выставленными определенным образом, то есть мир, никакого прошлого возможно и не имеющий, так что и нечего обсуждать.

По тому, как работает усижел, то есть какие есть опции у него, и до чего он может довести человека, оставалось много вопросов точно так же, как и вопросов об истинной философии усижелового мира, которая конечно же отличается от философии «одиночного» мира и о которой мне много противоречивого наговорили, так что даже и не знаешь, чему там верить. Правда, исходя из имеющихся ответов, которые я был склонен принять за истину, картина получалась неутешительная.

Одно решение во время этого подъездного размышления все-таки было принято. А решение было такое — мне кровь из носу надо зарезать Лысого. Тому было несколько причин, и самая малая из них состояла в том, что он мне до смерти надоел. Остальное в лучших традициях беллетристического искусства я расскажу позднее, если вообще расскажу. Это уж как получится.

Но главный в тот момент вопрос был — куда идти. Близился вечер, а я оказался в роли бомжа-мультимиллионера, которому надо было найти хоть какую-то койку. Домой, то есть в ту квартиру, которая когда-то была моей, идти не хотелось, там очень возможны были скандалы, так что оставалась только редакция с уютным диванчиком в тридцать восьмой комнате, ею в редкие вечерние форсмажоры пользовался выпускающий редактор, а иногда, после особенно лихих вечеринок, на неё укладывали перепившегося сотрудника рангом помельче, а теперь, подумал я, пришла и моя очередь. Конечно, был вариант, при котором в этом мире диванчика и вообще не было, существовала также вероятность того, что я к редакции никакого отношения не имею, но другого выхода все равно не было — не тащиться же мне в гостиницу не имея при себе паспорта.

Так что оставалась только редакция.

Я осторожно приоткрыл входную дверь, по-шпионски огляделся, никаких признаков опасности, естественно, не обнаружил, малость приободрился и потащил свой мешок в редакцию.

Степаныч пропустил без звука, только что-то под нос себе проворчал.

В редакции стояла характерная для еженедельников неполная тишина, когда до выпуска остаются дни, но надо бы уже начать шевелиться — кто-то курил на лестничной клетке и неразборчиво бубнил в мобильник, кто-то просто с кем-то болтал... Всё как обычно.

До тридцать восьмой комнаты мне добраться не удалось — Митя Пименов, пишущий под псевдонимом «Тётушка Яга», пробегая мимо, вдруг резко затормозил, схватил меня за рукав и вместо «здрасти» горячечно зашипел:

— Кость, ты что?! Там шеф тебя который час требует, прям рвёт и мечет, а ты здесь прохлаждаешься. Господи, что за гадость на твоей голове! Немедленно к нему, а то ты сам его знаешь!

Его-то я как раз мог и не знать. Поэтому спросил, только потом оценив всю глупость своего вопроса:

— Мить, а какая у него сегодня фамилия?

Митя посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Не. В Одессе такая хохма точно не прокатит.

И я пошёл на ковёр к начальству. Останки Эдуардовой шляпы предварительно засунув в карман.

— Разрешите?

Я просунул голову в дверь и, что называется, окаменел. Передо мной в начальственном кресле сидел урод. То есть это был урод в образном смысле слова, хотя и в фигуральном смысле тоже совсем не Ален Делон. А что урод, так злобность в нем ощущалась неимоверная, почти такая же, как у Лысого в моменты его высшего вдохновения.

Вообще-то излишняя злобность — не лучший подарок руководителю шайки признанных и непризнанных гениев, то есть обычной команды в обычной редакции обычного еженедельника, и до кресла главреда такие добираются исключительно редко, а если даже и добираются, то долго там не задерживаются, есть способы. То есть если начальник просто злобен, это даже и хорошо при наличии должного профессионализма, а если чересчур злобен, то эффект обратный, здесь даже и профессионализм не спасёт. Как говорят поляки, цо занадто, то нэ здрово, так что и здесь сидящий в кресле шефа и совершенно мне неизвестный начальник самим своим присутствием подчеркивал абсурдность и фальшь этого невозможного из миров.

Был он сер (серый пиджак, серая рубашка, бесцветные глаза, пегие волосики), грузен, имел тяжелую морду, которую лицом не всякий может назвать, нижняя губа отклячена, что ещё добавляет ему свирепости. От Лысого его отличало то, что Лысый был хотя бы откровенен в своей злобности, а этот прикрывал её бюрократской физиономией, причём не совсем удачно — морда его «мигала», перескакивая от официальной безликости к выражению дикой злобы и обратно.

В довершение всего прямо над его головой висела табличка с надписью: «Архаровский Эдуард Антонович ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР».

Это я сейчас так подробно всё описываю, вспоминая и анализируя увиденное, а тогда просто замер при виде злобной глыбы, нависшей над какими-то бумагами.

Он вскинул на меня ненавидящие глаза и сказал:

— Заходи.

Я зашёл. Сесть мне, естественно не предложили, так что я сел сам, в кресло, что прямо напротив его кресла было.

Не отрывая глаз от бумаги, Эдуард Антонович Архаровский начал себя подогревать.

— Ты что ж это, щенок, в моем журнале творишь?!

— Возглавляю отдел науки, если не помните.

Не знаю, как бы я выдержал этот разговор, если бы не мешок с деньгами — он мне силу и кой-какую независимость придавал.

— Хамишь?! — то ли вскричал, то ли взвыл начальник, про свою бумагу напрочь забыв. — Хамишь, золотое перо?! Ну так я тебе твои золотые пёрышки-то павлиньи мигом пообломаю!

Как я уже говорил, в золотых перьях редакции я не числюсь хотя бы уже потому, что имею отношение к не слишком популярному у нас отделу науки, так что в определенном смысле слова этого урода можно было воспринять за комплимент. Урод между тем вообще вылез из кресла, наставил на меня указательный палец и продолжал:

— Ты, павлин пердючий, ты что себе возомнил? Тебя зачем сюда взяли? Тебя сюда взяли затем, чтобы ты