Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

— И это называется цивилизованная, добропорядочная Европа! Нет, сегодня же в Париж! Или нет, завтра с утра, скоростным. В отеле забронируешь апартамент подешевле, да не вздумай у Северного вокзала, как в прошлый раз, там еще и не такого насмотримся. Пошли отсюда.

Голос у нее был катин, но с неприятным истерическим подвизгом, и она не производила впечатления умной женщины. Уже и это было предельно странно, так вдобавок к тому она еще и командовала! Моя Катя деликатна, умна и никогда не позволит себе командовать, ох, да что там! Моя Катя просто удивительная женщина, единственная во всем свете, мне ли не знать! Единственная и уникальная, таких не бывает. Вот, например, в совсем уже юности я пару раз был сильно влюблен, то есть, конечно, не пару раз, но я говорю о самых замечательно страшных влюбленностях, так вот тогда, если дама моего сердца вдруг пропадала куда-то, неважно куда, я начинал по ней тосковать и на улицах то и дело натыкался на женщин, похожих на нее, все время пугал. А с Катей, когда мы однажды рассорились с ней всерьез (это было в самом начале, когда мы еще только начали притираться друг к другу), до того, что разбежались даже в разные стороны, я, конечно, стал тосковать, мечтал хотя бы на миг увидеть ее, например, по дороге с работы, намеренно выискивал ее фигуру в уличных толпах, но ни разу никого, даже отдаленно похожего не увидел — сильное тогда было чувство потери, даже, может быть, сильней, чем сейчас.

Мы спустились к реке, сели в паром — большую деревянную лодку, раскрашенную немного аляповато для этого города, которая передвигалась через реку вдоль протянутого наискосок троса, причем не пользуясь ни мотором, ни мускульной тягой, а исключительно за счет силы течения. Паромщику, профессорского вида надменном мужчине лет за пятьдесят, достаточно было нужным образом повернуть киль (в данном случае он просто нажимал на кнопку, то есть моторчик все-таки был!) так, чтобы течение погнало лодку к другому берегу. Паромщик нехотя выдал нам пару билетиков, что-то буркнул и застыл в неприязненном ожидании. Я сначала подумал, что он, как это принято у российских таксистов, ждет еще клиентов, но нет — судя по тому, как он время от времени вскидывал левую руку, чтобы посмотреть на часы, он ждал времени, обозначенном в несуществующем расписании. Я посмотрел наверх; на площадке перед кафе заметна была полицейская суета. Три копа стояли у парапета, смотрели вниз, на нашу лодку и о чем-то оживленно переговаривались. Я занервничал.

— Господи! — недовольно сказала Катя. — Откуда ты эту уродскую шляпу взял, ты же никогда шляп не носишь! Да еще и заляпал чем-то.

— Я нечаянно, — ответил я, снимая шляпу и пытаясь засунуть ее в карман. — Лежала на моем столике, вот я и...

Паромщик умно посмотрел на кнопку и наконец нажал на нее большим пальцем. Лодка пошевелилась и медленно-медленно стала отходить от причальчика. Катя странная была какая-то, ну совсем странная, она уже, кажется, и забыла про всю эту жуть на смотровой площадке. Она вдруг всполошенно всплеснула руками:

— Ой, вот забыли в тот антикварный сходить. Ну, в тот, где хозяйка эта мерзкая старушенция, которая ходит за тобой и смотрит, как бы ты у нее не спер чего-нибудь. Я там приглядела фигурку одну старинную... Сейчас в гостинице соберемся с чемоданами и я туда смотаюсь, пока не закрыто. А ты уж будь добр, миленький (злобно губки поджатые!), подготовь все к отъезду, лайк?

Меня передернуло, это уже совсем не Катя была. И вообще никто, таких не бывает, разве что уже совсем полные дуры, чтобы так сразу и напрочь забыть о пережитом ужасе на площадке перед кафе, от которого меня не переставало трясти, да еще шляпа эта, да нож в кармане... Мне вдруг вспомнились шахматные этюды, ну, такие простенькие двух— или трехходовки, которыми я увлекался в молодости, пока не понял, что в шахматах я никто. Так там были такие конфигурации, до которых в нормальной игре от е2-е4 и дойти-то непонятно как, если вообще возможно, то есть я подумал, что это, может быть, мир не только с фальшивыми слонами, а мир, возникший только что, мир без прошлого, мир, пусть и существующий, но просто по законам логики или физики не имеющий права на существование. Хотя кто их там разберет, эту логику или физику...

Тут же мне захотелось убраться отсюда куда угодно, лишь бы не здесь. Я схватился за усижел, но страшно стало, вдруг еще хуже будет, сунул вдруг руку в карман, где нож, да вовремя опомнился, представилась моя Катя, как ее голова сваливается набок, и этот ужасный кровавый хлын.

— Костик, ты опять надрался? — спросила Катя с презрением.

— Немножко, — ответил я ей, — только чуть-чуть.

А у самого губы дрожали от невесть откуда взявшейся ненависти. И опять ножик помстился.

— Да похоже, что не чуть-чуть. Вот козел! Вот орясина промерзглая, и где он только берет на своё зюзю, ведь все кроны у него забрала, и карточку тоже! Вечером не дам, даже и не мечтай, эту Олечку свою трахай, скотина стоеросовая!!!

И взгляд у нее был такой злобный, что меня только что не стошнило.

В моей жизни никаких Олечек, равно как и дам с другими именами, после Кати и близко не было. Если не считать Тани, но это было нечаянно, один раз, по обоюдной дурости, и ни мне, ни ей не понравилось. Про вторую даже и вспоминать нечего, полная была дурь. Но с этой, подумал я, хоть Оля, хоть Зина, хоть Гюльчатай, лишь бы только.

В этот момент паром стукнулся о причальчик, надменный паромщик пробурчал что-то, и я в сумасшествии выскочил на берег.

— Ты куда, идиот? Руку-то подай! Куда пошел, сволочь пьяная?

— Да пошла ты!

— Да куда ж ты денешься, паспорт твой у меня, забыл?

— Засунь его себе в жопу свою корявую, если места хватит!

С этими непростительными словами я от Кати сбежал. Непростительными потому, что у Кати фигура великолепна, так же, как и она сама, даже у этой Кати все на месте, и ничего корявого в ней нет по определению. Нельзя было так про Катю, пусть и такую. Просто вырвалось. Этой надо было просто сказать, что она дура, и всё.

Уж не знаю, что она делала, без меня оставшись, я лично бежал к