Питер Грант - Бен Ааронович

– А если у меня не получится?

– Тогда напомните ей, пожалуйста, что королевские законы и общественный порядок должны соблюдаться на всей территории страны и об этом не стоит забывать.

За руль «Ягуара» Найтингейл не пускал никого, что было вполне понятно. Будь у меня такая машина, я бы тоже ее никому не доверял. Но зато я мог взять ярко-голубой «Форд Эскорт» десятилетней давности, который раньше служил патрульной машиной, о чем красноречиво свидетельствовали надписи на боках. Найтингейл купил ее в том же салоне подержанных автомобилей, где Лесли взяла свою. Автомобиль, на котором ездили копы, ни с чем не спутаешь: как его ни мой, все равно пахнет копами.

Шордич, Уайтчепел, Уаппинг – Старый Ист-Энд смешался с новым благодаря деньгам и непримиримости, двум своим движущим силам. Мать Темза жила к востоку от Уайт Тауэр, в доме, перестроенном из склада, неподалеку от «Шедвелл Бэзин». Как раз напротив «Проспекта Уитби», знаменитого старинного паба. В свое время этот паб был настоящей джазовой Меккой. Отец иногда играл там с Джонни Китингом [12], но однажды, благодаря отлично развитой способности гробить собственную карьеру, он умудрился пропустить свое выступление с Литой Роса [13]. Думаю, вместо него пригласили Ронни Хьюза.

Одна стена бывшего склада была облицована декоративным камнем. Современные окна, прорезанные в ней, выходили на шоссе. С другой стороны, у реки, раньше был грузовой причал, но его переделали в автостоянку. Я втиснул свою машину между оранжевым «Ситроеном Пикассо» и ярко-красным «Ягуаром XF». На лобовом стекле последнего красовался стикер Urban Dance FM.

Выйдя из машины, я тут же ощутил вестигии, наверное, самые сильные за все время. Внезапно почувствовал запах перца и морской воды – резкий, пронзительный, словно крик чайки. Неудивительно, ведь раньше этот склад был частью Лондонского порта, одного из самых крупных и оживленных портов мира.

С реки дул пронизывающий ледяной ветер, и я поспешил ко входу. Где-то неподалеку звучала музыка, причем басы по громкости перекрывали уровень, безопасный для слуха. Мелодию, если она и была, я различить не мог, зато низкие частоты вибрировали, казалось, прямо в груди. Грохот музыки вдруг прорезал женский смех, стервозный и визгливый.

У входа, оформленного в неовикторианском стиле, висел современный домофон. Я набрал номер, который дал Найтингейл, и стал ждать. И уже хотел позвонить снова, как внутри раздались шаги: кто-то в шлепанцах шел по плитке. Дверь открылась, и я увидел юную чернокожую девушку с кошачьим разрезом темных глаз. Черная футболка с надписью «МЫ РУЛИМ ЖЫЗНЬЮ» на груди была ей на несколько размеров велика.

– Здрасте, – сказала она, – чего надо?

– Я констебль Грант из отдела расследования убийств, – представился я. – Мне нужно переговорить с миссис Темзой.

Девушка скользнула по мне оценивающим взглядом. Я, видимо, не соответствовал неким критериям.

– И что дальше? – спросила она, сложив руки на груди и сурово глядя на меня.

– Меня прислал Найтингейл.

Тяжко вздохнув, девушка развернулась ко мне спиной и прокричала куда-то в коридор:

– Тут какой-то чувак! Говорит, он от мага.

Сзади на ее футболке было написано «А НЕ ЖЫЗНЬ НАМИ».

– Пусть войдет, – ответил голос откуда-то из недр здания. В нем слышался несильный, но четкий нигерийский акцент.

– Давайте, заходите, – проговорила девушка.

– Как вас зовут?

– Беверли Брук, – сказала она. Я переступил порог. Она наблюдала за мной, склонив голову набок.

– Рад познакомиться, Беверли.

Внутри было жарко, влажно, почти как в тропиках. По лицу и спине сразу потек пот. Дверь в конце общего коридора была распахнута настежь, низкочастотные звуки неслись именно оттуда, текли вверх по кованой лестнице, соединявшей этажи. Дом, видимо, целиком принадлежал Матери Темзе – либо же в нем обитали самые терпеливые соседи за всю историю Англии.

Беверли вела меня в квартиру на первом этаже. Я шел за ней и старался не слишком пялиться на длинные стройные коричневые ноги, которые почти не скрывал подол футболки. В квартире было даже еще жарче, пахло пальмовым маслом и листом маниоки. Все здесь, от бледно-персиковых стен до запаха курицы с рисом и ванильного печенья «Моррисон» на столе, было мне знакомо, ибо я много раз бывал в таких квартирах.

У входа в гостиную мы остановились. Беверли заставила меня наклониться и прошептала на ухо:

– Будьте повежливее.

Я вдохнул аромат масла какао и средства для укладки волос. Как будто вернулся в прошлое и мне снова было шестнадцать.

Еще в девяностые, когда проектировщика этого дома нанимали на работу, ему наверняка объяснили, что он будет создавать роскошные апартаменты для молодых специалистов, с головой погруженных в свое дело. И он, естественно, тут же вообразил себе людей в пиджаках и брюках с подтяжками, предпочитающих жилье в стиле строгого минимализма из скандинавских детективов. Ему и в страшном сне не могло присниться, что благородные пропорции гостиной наведут кого-то на мысль запихнуть сюда аж четыре мебельных гарнитура, по дивану и паре кресел в каждом. Не говоря уж о плазменном телевизоре, по которому сейчас шел футбол (правда, без звука), а также огромном растении в кадке. Я с удивлением понял, что это мангровое дерево. Именно дерево, с шишковатыми, изогнутыми корнями, которые оплели края кадки, свесились вниз и проросли сквозь толстый ковер. Подняв глаза, я увидел, что верхние его ветви вросли в потолок. В тех местах, где отвалились куски штукатурки, видны были коричневые сосновые балки.

На одном из кожаных диванов, напоминая собрание в пятидесятнической церкви, уютно расположилась компания темнокожих женщин средних лет. Все они, подобно Беверли, окинули меня беглыми оценивающими взглядами. Непонятно как среди них затесалась худая белая дама в розовом кашемировом костюме и с жемчугом на шее, но она явно чувствовала себя свободно, словно по пути забежала в гости да так и осталась. От жары дама, похоже, ничуть не страдала. Она дружески кивнула мне.

Но все это было не важно. Потому что здесь присутствовала богиня реки Темзы.

Она восседала на самом роскошном из всех кресел. Ее волосы, переплетенные черной позолоченной лентой, венчали голову подобно короне. На круглом лице без единой морщинки, гладком и нежном, как у ребенка, выделялись полные, очень темные губы. У нее был тот же кошачий разрез глаз, что и у Беверли. Ее блузку и юбку с запахом украшало тончайшее австрийское кружево. Воротник блузки, расшитый серебряным и алым, был достаточно широк, чтобы являть миру покатое плечо и верхнюю часть роскошного бюста.

Одну идеально ухоженную руку она опустила на столик рядом с креслом. Под столиком виднелись мешки из грубой холстины и небольшие деревянные ящички. Я подошел ближе и ощутил запахи соленой воды