Питер Грант - Бен Ааронович

и кофейных зерен, дизельного топлива и бананов, шоколада и рыбных потрохов. Тут я и без Найтингейла понял бы, что имею дело с чем-то сверхъестественным. Эта магия действовала мощно, завораживающе: как будто прилив захлестнул меня и несет в море. Сейчас, стоя перед богиней Темзы, я ни капли не удивлялся тому, что она нигерийка.

– Так вы, значит, ученик мага, – проговорила Матушка Темза. – Но разве это было в соглашении?

– Думаю, его дополнили, – с трудом пролепетал я.

Стремление немедленно броситься перед ней на колени, зарыться лицом в пышную грудь и биться в конвульсиях от восторга было почти непреодолимым. Она предложила мне сесть, и я сел, но в штанах стало так тесно, что я поморщился от боли.

Беверли тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Матушка Темза тоже улыбнулась, а затем отправила девчонку хозяйничать на кухню. Африканские женщины заводят детей, чтобы те помогали по дому, уж это я точно знаю.

– Хотите чашечку чая? – спросила Матушка Темза.

Я вежливо отказался. Найтингейл очень четко дал понять: в ее доме нельзя ничего есть или пить. «Стоит вам это сделать, – сказал он, – и все, вы в ее лапах».

Мою маму отказ от угощения оскорбил бы до глубины души, но Матушка Темза лишь милостиво кивнула. Возможно, это тоже было частью соглашения.

– Как там ваш мастер? Все хорошо? – спросила она.

– Да, мэм.

– С возрастом он вроде бы становится лучше, наш мастер Найтингейл, – заметила богиня.

Я не успел спросить, о чем речь. Она вдруг почему-то начала задавать вопросы о моих родителях:

– Ваша мама из Западной Африки, верно?

– Из Сьерра-Леоне.

– А ваш отец – он, наверно, уже не играет джаз?

– Вы знаете моего отца?

– Нет, – ответила она и многозначительно улыбнулась. – Просто все музыканты Лондона сродни мне, особенно те, что играют джаз и блюз. Таковы уж мы, реки.

– Может быть, вы и с Миссисипи знакомы? – спросил я.

Папа всю жизнь божился, что джаз, как и блюз, вышел из мутных вод Миссисипи. Мама же клялась, что он родом из бутылки, как и все, что придумал дьявол. Я временами подтрунивал над этим, но тут вдруг подумалось: если существует Мать Темза, может, есть и Старик Миссисипи? И если есть, общаются ли они между собой? Ведут ли долгие беседы по телефону о заиливании и водоразделах, обсуждают ли необходимость борьбы с последствиями наводнений в зонах прилива? А может, они по-современному пользуются электронной почтой, шлют друг другу эсэмэски или даже сидят в «Твиттере»?

Задумавшись об этом, я вдруг понял, что колдовское обаяние начинает рассеиваться. Матушка Темза, видимо, это почувствовала.

– Да уж, – кивнула она, бросив на меня проницательный взгляд, – теперь понятно. Вижу, ваш мастер поступил очень разумно, выбрав вас. А еще говорят, старую собаку новым трюкам не выучишь.

На протяжении последних двух недель я выслушивал столь же непонятные комментарии от Найтингейла. Поэтому успел разработать хитрый прием: услышав очередной туманный афоризм, сразу же менял тему.

– Как вы стали богиней Темзы? – поинтересовался я.

– Вы уверены, что хотите знать? – переспросила она, но было заметно, что ей льстил мой интерес. Все любят говорить о себе, это факт. Девять из десяти чистосердечных признаний происходят оттого, что человек по природе своей стремится рассказать внимательному слушателю о себе. В том числе и о том, как дошел до такой жизни, что укокошил своего партнера по гольфу клюшкой.

Матушка Темза в этом плане ничем не отличалась от других. Более того, боги, как я потом понял, даже больше людей любят поговорить о себе.

– Я приехала в Лондон в 1957 году, – начала она, – но тогда я не была богиней. А была просто глупой деревенской девчонкой, которую не помню как звали. Я приехала учиться на медсестру, но, сказать по чести, медсестра из меня получилась бы никудышная. Мне никогда не нравилось возиться с больными, и к тому же среди них было слишком уж много игбо [14]. Из-за этих идиотов я провалила все экзамены, и меня выгнали.

Матушка Темза досадливо цыкнула зубом.

– Да, выкинули прямо на улицу. А мой прекрасный Роберт, с которым мы гуляли целых три года, вдруг возьми да и скажи: «Я не могу больше ждать, пока ты решишься, и поэтому женюсь на белой сучке из Ирландии».

Она снова цыкнула, и по комнате словно прокатилось эхо: остальные женщины сделали то же самое.

– Мне было так плохо, – продолжала Матушка Темза, – что я решила покончить с собой. О да, тот парень напрочь разбил мне сердце. И вот я отправилась на мост Хангерфорд, чтобы броситься с него в реку. Но под ним вовсе не река, а железная дорога, и сбоку еще была пешеходная часть, очень грязная. Кто только не жил на том мосту – и бомжи, и тролли, и прочие гоблины! Не годится порядочной нигерийской девушке совершать самоубийство в таком месте. Мало ли кто может увидеть? И я пошла оттуда на мост Ватерлоо, но, когда дошла, солнце уже заходило и так красиво освещало все вокруг, что я просто не смогла заставить себя прыгнуть вниз. Потом стемнело, и я пошла домой ужинать. На другой день встала пораньше, села в автобус и поехала на мост Блэкфрайерс. Но там стоит эта проклятая статуя королевы Виктории. Стоит спиной к реке, да – но подумайте, какой был бы конфуз, если бы она вдруг повернулась и увидела меня на парапете?

Остальные женщины покивали, выражая полное согласие.

– С моста Саутворк я броситься уж никак не могла, – проговорила Матушка Темза. – И вот после долгих скитаний я оказалась – как вы думаете где?

– На Лондонском мосту?

Протянув руку, Матушка Темза потрепала меня по коленке.

– Да, это был старый Лондонский мост, который потом продали тому милому джентльмену из Америки [15]. Есть же люди, которые знают, как ублажить реку. Два барреля «Гиннеса» и ящик рома «Барбанкур» – вот это я понимаю!

Умолкнув, Матушка Темза отхлебнула чай. Вошла Беверли с тарелкой кремовых пирожных и поставила ее на самое видное место. Я и сам не заметил, как взял одно, но тут же положил обратно. Беверли хихикнула.

– Посреди старого Лондонского моста была маленькая часовня святого Бирина, и я, будучи доброй христианкой, решила, что это как раз самое подходящее место. И вот я встала там лицом к западу. Начинался прилив. Лондон тогда еще был портом, но порт этот уже умирал, подобно старому человеку, который прожил долгую, интересную жизнь и сохранил в памяти множество разных историй. И теперь боялся слабости, боялся, что никто о нем не позаботится, потому что в реке уже никого не осталось – ни Ориша [16],