Серебряная сойка. Между волком и кречетом - Мария Александровна Ерова

свете. Я почти перестала чувствовать запахи и вкус, не хотела ни есть, ни пить, хотя, кажется, кто-то приходил раз в день, чтобы принести мне миску с чем-то съестным и кружку воды. Но я не помнила, притрагивалась ли к ним или нет, совершенно потеряв интерес к такой жизни.

…- Агнеша.

Этот голос, родной и незнакомый одновременно, прозвучал в ушах подобно колокольчику. Столько любви и нежности, чуждой мужчинам мягкости, было вложено в моё имя. Вернее, в то, как оно было произнесено.

Я распахнула глаза, чтобы сощуриться от яркого солнца. Синее летнее небо, не замутнённое ни одним облачком, было самым прекрасным зрелищем на свете. А перина из мягких трав нисколько не хуже, чем тюфяк соломой. А уж близость Ярослава и тем паче…

Его глаза, добрые, одного цвета с июльским небом, вызвали у меня приступ умиления. Склонившись, парень легонько коснулся моих губ, а я, разомлевшая ото сна, не сразу его оттолкнула.

— Ярослав…

Пришлось упереться руками ему в грудь, чтобы остановить его.

— Прости, не удержался, — улыбнулся тот. — Спутал твои губы со свежей земляникой, вон её здесь сколько…

Я проследила за движением его руки и обомлела. И впрямь, по берегу речки, на котором мы сейчас находились, чуть ли не сплошным ковром разрослась эта сочная летняя ягода. И тут, и там, красными огоньками сверкали её маленькие горошины.

— Выходи за меня!

Моё солнечное настроение вмиг померкло, и я, поднявшись, отвернулась от него. Зачем он опять начинал этот разговор? Знал же, что отвечу…

— Не начинай, Ярослав…

Тот было понуро опустил голову, но тут вновь вскинул её, сверкнув глазами.

— И почему же? Неужели я не люб тебе боле? Или всё дело в том, другом, что покоя тебе не даёт да по ночам под окошко ходит?!

— Откуда ты знаешь?! — не сдержалась я, тут же прикусив губу, ибо сболтнула лишнее.

— Я всё знаю, Агнеша. Как и знаю, что и ему ты ответа не даёшь. Скажи мне только, почему? Неужели ни один из нас тебе не мил? Или выбрать не можешь? Я устал ждать! В самую пору идти к нему, по душам поговорить! Или по кулакам, как уж получится…

Отчего-то мне сделалось страшно — так, что даже сердце в груди зашлось. А почему — и сама не понимала. Только не хотелось мне никуда Ярослава от себя отпускать. И того, другого — тоже. Душа разрывалась между ними двумя, словно любила я их обоих. А, может, так оно и было? Что-то я совсем запуталась…

Я открыла было рот, чтобы что-то ответить, но не успела. Перед глазами всё поплыло, запах гари ударил в ноздри, а перед глазами возникло бледное, испачканное в крови лицо Ярослава.

— Держись, я вынесу тебя отсюда! — прошептали его губы, и я, доверившись этому мужчине, впала в блаженное небытие.

Глава 25

В ушах ещё шумело и даже сквозь плотно сомкнутые веки в глазах плясали белые мухи. Открывать их и возвращаться в реальность совсем не хотелось, если только это был не бабушкин дом и не мой родной мир. А так… Но что-то явно изменилось, я больше не чувствовала тот ужасающий запах вони, что плотной стеной стоял в узилище, вперемешку с запахом гари, что появилась чуть позже…

Я не знала, что произошло, потому как сама пребывала на стыке двух миров, и когда послышались шум и крики, не сразу поняла, что всё это наяву, а не в страшном сне. Хотя кошмара страшнее, чем тот, в который я угодила благодаря Ярене, ещё не случалось.

Воздух здесь был чист и свеж, пахло деревом и печёными пирогами, да и под своим усталым телом я ощущала не каменный пол узилища, а мягкую перину, настолько, что я чувствовала себя на ней скорее царевной, нежели пленницей.

Но как я здесь оказалась? Если только…

Глаза всё же пришлось открыть, ведь любопытство было сильнее любого желания от всего отгородиться. Перед глазами всё поплыло, напоминая о недавней слабости, которая всё ещё была со мной и никуда не делась. Но, в конец концов, комната перестала кружиться и смогла рассмотреть то место, где сейчас находилась.

Я лежала в небольшой, но невероятно чистой комнате, которая так напоминала мне картинки из учебников про древнюю Русь. Низкие, массивные потолки из тёмного дерева, стены из круглых, тёплого оттенка брёвен, ровных, словно специально подобранных одно к одному. В углу, под потолок, уходила глиняная печь-каменка, и из её полуоткрытого устья доносилось дружелюбное потрескивание поленьев. Тёплый, живой свет от огня прыгал по стенам, оживляя причудливую резьбу на оконных ставнях — там были вырезаны какие-то диковинные птицы и стебли невиданных растений.

Само окно, маленькое и глубокое, словно бойница, было сейчас закрыто, но сквозь щели в ставнях пробивался тонкий ледяной луч зимнего солнца, золотивший медленно кружащиеся в воздухе пылинки. Напротив кровати стоял простой, но добротный дубовый стол, на нём — глиняный кувшин и деревянная миска, прикрытая чистой холстиной.

Всё это убранство не выглядело дорогим и роскошным, и всё же я чувствовала себя здесь куда лучше, чем там, в душном подземелье волколаков. Каждая вещь здесь — от грубой, но тонко вытканной шерстяной дерюги на полу до медного рукомойника у двери, служила делу, была на своём месте. После сырого мрака подземелий и каменного холода узилища эта комната обнимала меня своим теплом и тишиной. И от этого мне стало совсем боязно. Такой покой казался обманом, слишком хрупким и ненастоящим после всего, что со мной произошло.

Раздавшиеся за дверью шаги замерли, приблизившись к ней, и в тот миг я тоже забыла, как дышать. От того, кто сейчас должен был войти в эту комнату, зависело многое, в том числе моя жизнь и свобода. А я уже устала быть пленницей и по-прежнему хотела вернуться домой.

Но пришедший не торопился. Какое-то время он стоял, вероятно, пытаясь по звуку понять, очнулась ли я. А после осторожно, чуть слышно, постучал в дверь. Я не ответила, искренне надеясь, что незнакомец или незнакомка сейчас уйдёт, а у меня появится время поразмыслить над произошедшим. Но не тут-то было.

Дверь, скрипнув, пропустила внутрь молодого мужчину идеальной славянской внешности. Он словно сошёл со страниц самой древней былины, какие дети проходят в пятом классе. Высокий, плечистый, с той самой светлой кудрявой гривой, что так поэтично описывают в сказках, и аккуратной бородкой, оттенявшей твердый овал лица. Его глаза были васильково-яркими, пронзительно-ясными, как летнее небо в июльский полдень.