Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Я не удержалась от улыбки. Тетка в своей стихии — страшная сила.

— А дальше что было? — спросила я.

— Тот подьячий губы поджал, бормочет что-то про занятость и что печать у начальника заперта. А барыня Анисья Ильинична этак вздыхает горестно и выдает: «Ах, как неловко выйдет. Племянница-то моя, дворянка Ветрова, ведь графине Глафире Андреевне Стрельцовой давеча, как она у нас чаи распивала, обещала: непременно, ваше сиятельство, елку поставим, как в княжеском доме. За разрешением, говорит, в управу схожу, там люди сидят честные да всегда помочь готовые. А теперь что ж, придется Глафире Андреевне жаловаться, что казенные печати нынче под замком прячут, а за бумажки без подписи по полтине дерут?»

Надеюсь, Глафире Андреевне сегодня не икается. Непременно заеду к ней с визитом в ближайшие же дни. Пряники прихвачу, само собой.

— Он аж краской пошел! — Нюрка захлебывалась от восхищения. — Сразу засуетился, извиняться начал, мол, запамятовал совсем, что начальство-то на месте. Журнал достал, все чин чином выписал, сбегал куда-то, вернулся — печать шлепнул. И не полтину взял, а всего двугривенный!

— Я ему еще пятак сверху дала, — призналась Анисья. — Так уж заведено от века, сверху добавить, чтобы чиновник не в обиде остался. Покажь бумагу, Нюрка.

Девчонка повозилась за пазухой сарафана, извлекла оттуда длинный тряпичный сверток. Развернула чистую ткань — внутри оказался скрученный свитком лист бумаги. Нюрка расправила его и торжественно, двумя руками, протянула мне.

Я вгляделась в буквы. «Дано сие дозволение…» — разобрала я. Нет, такими темпами я это разрешение до завтра читать буду.

Значит, завтра и прочитаю.

— Спасибо, тетушка. — Я склонила голову, благодаря. — Выучила ты крючкотворов. А меня выручила.

— А то! С ними только так и надо, — важно изрекла тетка. — Начнешь кричать — они тебя с крыльца спустят за нарушение тишины в присутственном месте. А вежливостью, да поклоном, да нужным именем их к стенке припрешь — никуда не денутся. Графиня, чай, не обеднеет оттого, что я ее для острастки помянула, а нам двугривенный да еще пятак в хозяйстве не лишние.

Она подошла к столу, оглядела мой недорезанный картофельный штамп, миску со смальцем, заглянула под полотенце, где отдыхало тесто.

— Только вот в толк не возьму, Дашка. — Тетка нахмурилась, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. — На кой ляд тебе эта елка сдалась? Деньги мы, почитай, на ветер выкинули. Ветки к солнцевороту поставить — дело святое, но целую елку-то нам куда? Иголки потом по всему дому выметать.

— А я ее не в доме поставлю, тетушка, — ответила я. — Я ее в лавке поставлю. Прямо у окна, что на улицу смотрит.

Была у меня еще одна идея, но о ней говорить не стоит, пока я не разберусь, законна ли она.

— В лавке? Да на что она там? Лавка-то закрыта! — возмутилась тетка.

— Пока закрыта, — поправила я. — Солнцеворот на носу. Праздник. Я елку у окна поставлю, украшу лентами да пряниками нашими печатными. А вечером буду за ней лучину зажигать. Или свечу, если разбогатею. Чтобы она в темноте светилась.

Тетка озадаченно уставилась на меня. Парашка и Нюрка замерли, прислушиваясь.

— Понимаешь, тетушка. — Я посмотрела ей в глаза. — Люди мимо идти будут. Увидят: в темном окне закрытой лавки свет горит, елка нарядная стоит, праздником пахнет. Одному напомнит, что Солнцеворот близко. Другому — что в лавке Кошкина, которая год с лишним мертвой была, снова жизнь затеплилась. Заинтересуются. А там, глядишь, мы и двери откроем.

Тетка помолчала. Пожевала губами.

— Чудно ты мыслить стала, Дашка, — проговорила она наконец, качая головой. В ее голосе не было обычной ехидцы. Скорее — задумчивость. — Ох и чудно. И елка эта, и пряники твои из патоки… Не по-нашенски, не по-купечески.

Она тяжело вздохнула и провела рукой по чисто выскобленному столу.

— Батюшка твой по-другому торговал. Но… — она подняла на меня глаза, — времена нынче другие. И ты другая стала. Может, и правда знаешь, что делаешь.

— Знаю, тетушка, — сказала я. — А теперь, если хочешь еще помочь, иди мой руки. Сейчас бумагу отнесу и будем снова тесто месить. А потом пряники раскатывать.

9.1

Когда мы закончили вымешивать вторую партию, руки гудели, но работы еще оставалось немерено. Я отставила доходить пахнущее мятой тесто и достала из-под полотенца первую партию. Тесто выстоялось, разгладилось и стало пластичным. Я отхватила приличный кусок, присыпала стол мукой и заработала скалкой.

— Пласт должен быть чуть тоньше пальца, — пояснила я. — Толще не пропечется. Тоньше — сгорит. Всем понятно?

— Понятно, — вразнобой ответили тетка с Нюркой, разбирая скалки.

Работа закипела. Мы втроем раскатывали листы, потом я резала тесто. Парашка, ухватив лопатку двумя руками, перекладывала тестяные ромбы на противень.

— А почему сразу на железном листе не порезать, чем по одному пряничку перекладывать? — полюбопытствовала Нюрка. — Чтобы лист не поцарапать?

— Чтобы нож не затупить, — проворчала тетка. — Ишь чего удумала, на железке резать. Плати потом точильщику-то.

— И это тоже, тетушка, — согласилась я. — Но главное, любому тесту место нужно, чтобы поднялось и расправилось.

Я вооружилась своей картофельной печатью и подошла к первому заполненному листу. В центре ромба отпечатался силуэт белки.

— Барыня, а можно мне? — робко попросила Парашка.

— Держи. — Я передала ей картофелину и вернулась к скалке.

Девчонка примерилась так тщательно, будто оттого, насколько ровным получится рисунок, зависело, не вышвырнут ли ее на улицу. Впрочем, вскоре она перестала так осторожничать. Оттиски получались четкие: белку будет видно и после того, как тесто поднимется.

Я взялась за первый лист. В груди неприятно свербело.

Новое оборудование — всегда лотерея. Даже если у тебя дорогущие конвекционные печи с электронным управлением, первая партия обязательно «пристрелочная». А тут — русская печь. Вместо термометра — цвет углей, которые я отгребла подальше, к задней стенке, вместо термостата — расположение противней, поближе или подальше к жару. Вместо таймера — то, что в народе грубо, но верно называют жопной чуйкой.

Когда я пристроила первый лист на под, руки так и чесались перекрестить его, но я