Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

Герман заметил, что груда тряпья на самом деле – это полосатые матрасы, которые, видимо, из фургона выбросили на дорогу. Очевидный дефицит. Скорее всего, с какого-то секретного склада. Тогда, кстати, ясно, откуда солдаты.

Матрасы мокли в лужицах грязной воды, застоявшейся в выбоинах асфальта.

– Чего солдатики-то так прыгают? – спросил Герман.

– А самоебы потому что, – пожал плечами водитель, – думают, им орден дадут, если до полкана дотащат. А может, жопу не открутят. Только машине так и так кирдык, никуда она больше не дернет. Отмучилась.

Водитель, похоже, был прав. Уже потом, выглянув со второго этажа Репродуктора, Герман увидел, что солдаты бросили истерические попытки привести фургон в чувство и тоже сидят на матрасах, в какой-то прострации пялясь на издохшую машину.

Времени до вахты оставалось еще порядочно, и Герман решил пока не идти за журналом, а заглянуть в ремонтную, где иногда можно было обнаружить Лёху Мерлина. Когда-то это была маленькая студия прямых эфиров, о чем напоминали стены, всё еще сохраняющие часть звукоизолирующего покрытия. Теперь сюда сгружали всё, что некуда деть, но о чем еще не поступало прямых указаний выкинуть. Мерлин занял это пространство самозахватом. Оказалось, ему страшно интересны старые радийные и телевизионные штуки (в которые постепенно превращалось всё в Репродукторе).

Среди прочего мебельного хлама, в ремонтной стоял квадратный столик с арматуриной вместо одной ноги. Сейчас на него были свалены внутренности микшерских пультов, в которых и копался хозяин каморки.

Вошедшему Герману Лёха помахал зажатыми в руке плоскогубцами, и тут же ткнул ими в сторону телевизора без корпуса на одном из стеллажей.

В телевизоре сидел Староста. Задник пресс-кабинета за его спиной был расписан видами здания Старостата и площади Защитников. Тут и там по нему мелкими шкодливыми буквами пробегали слова «Наш Союз сегодня». Разложенные и расставленные перед гостем (или хозяином?) студии микрофоны походили на конфискованный арсенал.

– …в головах просто насрано, – говорил Староста, перекатывая во рту слова и сцеживая их зрителям. – Если кто-то потек чердаком и зовет этих вонючих шавок партизанами… ну-у, такую суку один хрен – пора прислонить к теплой стенке. У нас заебок медицина, утырки всхрюкнуть не успеют, как им дадут занюхнуть газку. – Староста сделал паузу и чуть заметно ухмыльнулся. – Народный суд завсегда прохавает, кто человек, а кто падаль. Мы его для того и держим, чтобы лепил разным подсвинкам во все щели.

Староста любит выступать по телевизору и дирижаблям, любит длинные беседы на радио – у него и начальственный говор особый, никто так больше не умеет. Да никому больше и не положено: сначала дослужись, потом будешь про утырков.

Герман смотрел на шевелящиеся усы и думал, что на портретах Старост, которыми принято увешивать кабинеты, усам всё же не уделяют должного внимания. Они получаются бледными и невыразительными, совершенно обыденными. А вот те, что шевелятся сейчас в телевизоре, – это усы другой касты. Усы героические и властные, усы-аристократы. О них можно делать отдельные передачи, с них можно рисовать самостоятельные портреты. Не исключено, что они даже выразительнее своего хозяина.

– Понял, да? – буркнул под ухом Лёха. – Смешно придумали.

– Придумали что? – спросил Герман, отвлекаясь от своих мыслей.

– Ну, эту геройскую программу, – сказал Лёха, отложив пульт и откусывая от размоченного сухаря.

– Какую программу? – всё еще ничего не понимая, удивился Герман.

Лёха, прожевав сухарь, взялся объяснять. Оказывается, мохнатовский воскресный эфир теперь заменят передачей про героизм.

– Можно будет гореть в танке или, там, выпасть из окна – не просто так, а за Родину, – пояснил он. – Но только это должно быть повторением известного выпадения из окна, в смысле, подвига.

Герман тут же представил, как кто-нибудь в прямом эфире будет бросаться на амбразуру.

– И что, думаешь, пойдут?

– Думаю, уже очередь стоит перед приемными. Всем хочется пайка под аплодисменты.

Герман бросил взгляд на экран.

– Если кто-то не выкупает, за что мы ебем этих удушливых пидоров, значит, он сам узкоглазый недобиток, – уверял Староста, – и конституционка его тоже отпетушит рано или поздно по полной.

Какая-то журналистка в первом ряду отчаянно кивала.

– Ладно, – бросил Герман, – пойду-ка я на обход, документалисты должны уже отвалить.

– Счастливо, – махнул ему Лёха, не оборачиваясь, – посмотри потом про «Можем повторить».

– Ага, – сказал Герман и вышел из ремонтной.

Он думал о том, что и сам планирует кое-что геройское.

Ни на какой обход он не пошел: в 17:50 это было бы странно. Перестав слышать монотонно-задушевный голос верховного, уселся на сосланный в коридор кособокий стул. Мимо проплывали сотрудники Репродуктора, отработавшие смену и теперь спешащие домой. Им предстоит увлекательное путешествие: минут тридцать автобусом, час (с учетом очередей) по продуктовым 3-й категории (продмагов 2-й осталось только два, и до них отсюда больше часа на троллейбусе), затем – до дома, и уже там – в объятья жен и мужей, детей и кошек, Старосты и телевизора.

Герман заглянул в аппаратную, за стеклом которой пряталась студия политмедведя. Кимун был на посту: сидел за большим круглым столом. Перед ним на специальной подставке лежали закрепленные листы с текстом, слева горела маленькая лампа. Микрофон, как всегда, далеко отодвинут – вблизи он начинал истерично дребезжать от тембра медвежьего голоса. Где-то под потолком горело белое табло: намалеванные на нем красные буквы «Вкл.» местами осыпались, у «к» недоставало одной палочки, а «л» не имела верхушки.

– Нас такое объяснение сегодня вряд ли может устроить, – говорил Кимун микрофону. – Наши так называемые друзья с той стороны океана и не скрывают, что приложились к этой теме весьма основательно.

Герман помнил, что когда-то в городе медведи были обычным делом. Они работали не только в Порту, но и на ЖД-станциях, складах и в магазинах. Берлоги на окраинах и тогда жгли, а самих бурых гоняли, на Масленицу, в день Купалы и на Часовую зорьку – особенно. Все мальчишки знали, что в эти дни надо запалить что-то медвежье – или удачи не будет.

Медведей не боялись: жили они всё больше обособленно, по одному. Сбиваться в кучу не любили, вели себя тихо. Больше всего напоминали меланхоличных ньюфаундлендов, которые потеряли к происходящему вокруг всякий интерес, едва выйдя из щенячьего возраста. В телевизоре какой-то юмористический придурок даже успел придумать шутку про медвежий профсоюз. Это было очень смешное словосочетание.

Герман прослушал всю программу Кимуна – на сей раз медведь зачитывал истории заговоров против Рубежного Союза. Изредка, правда, приходилось отлучаться, чтобы выключить свет в оставленных