Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

Первые пару лет комплексы использовали только для медведей, но потом в реадаптацию стали включать и людей. Староста настоял – а дед не стал спорить, и взялся перекраивать свои чертежи, больше всего похожие на концепт-реквизит ада, под новые габариты.

Его дважды награждали за передовые разработки, в том числе – за «низкопольный гидрокомплекс Еканова», который звали потом «мокрой ямой». И еще – за усердие; за это дали целых четыре грамоты. А потом был еще орден «за заслуги».

Вспомнилась парадная фотография, которая когда-то стояла у матери на комоде: дед скромно улыбается в усы, а его за плечи обнимает пухлощекий крепыш в ярко-синем пиджаке – первый секретарь Старостата. Они в каком-то ангаре, где по стенам висят непонятные детали, кругом рабочий беспорядок… Не сразу заметишь – да и приметив, засомневаешься, – но справа от деда виднеется край медвежьей шкуры на стене.

Дед работал к западу от города; сейчас там ничего, кроме Трансформаторных полей, но раньше стояли огромные рыжие коробки заводов. Мать говорила, что дед хотел переехать еще дальше, на старые федеративные земли. Но туда так никто и не перебрался. А теперь и не помнят про тот нацпроект.

В комнату заглянул Сергей, смерил скептическим взглядом разбросанные бумаги и сказал «мя». Без какого-то смысла. Скорее всего, поздоровался.

– Иди дрыхни, – посоветовал коту Герман, – рано еще.

Он посмотрел на настенные часы – корпоративную дешевку из выкрашенной в красный фанеры; можно потихоньку собираться.

Вернувшись на кухню, Герман вдруг понял, что снова хочет есть. Второй завтрак (обед, ужин – непонятно, как лучше называть приемы пищи после сна, который случается к вечеру) он организовал из бутербродов с «ветчиной питательной». Неприятный привкус попытался перебить «кофе», но не преуспел.

Герман пораньше вышел из дома, чтобы идти до работы неспешно, обдумывая, как теперь сложится его «дальше». Он был из тех людей, которым непременно нужен «план B», а лучше и «план С» в придачу. Стоит быть готовым к ухудшению ситуации, провалу договоренностей, концу света – даже если ты уже живешь внутри другого такого. Герман считал, что именно в этом сценарном планировании – способность выживать, отряхиваясь после оплеух судьбы. И хотя каждый новый раз он находил себя всё менее отряхнувшимся, Герману казалось, что без заранее согласованной с самим собой линии поведения было бы несравнимо хуже.

Теперь, после того, как история с бегством из Рубежного Союза не удалась, нужны были новые планы под всеми буквами. Но в первую очередь следовало понять, каков основной сюжет.

Герман и размышлял об этом, и одновременно понимал, что на самом деле он знает ответ. Просто это такой ответ, с которым крайне некомфортно сосуществовать. Он сразу требует миллиона других вопросов и ответов, про которые даже страшно задумываться. Даже готовому к худшему Герману.

Ответить себе на них – как открыть тревожный чемоданчик. Вот он лежит перед тобой внутренностями нараспашку и требует постиранного поглаженного белья, теплых носков, аккуратно подобранных документов, каких-то пока совершенно неочевидных, но смертельно важных препаратов, сигарет и прочих хабаров для тех, в чьей власти ты можешь оказаться. Но где нужная справка? В какую задницу ты сунул с таким трудом добытые две упаковки капотена? И куда лезть за золотым браслетом, который всё равно отберут при первом же шмоне?

И ты думаешь: наверное, всё же поищу завтра, а лучше – после праздников. Всё же вряд ли потребуют на выход уже прямо сегодня. И ты закрываешь чемоданчик, не убирая его далеко. И каждый день он мозолит тебе глаза и напоминает, что хорошо бы поискать капотен и справку. Но ты снова откладываешь, в общем-то, понимая, что, когда и если, – ты уже не успеешь.

Поэтому надо успеть, думает Герман, у которого чемоданчик никогда не был собран. Надо успеть с новой идеей. Точнее, со старой идеей. Потому что медведи – это очень старая идея, куда старше нынешнего Рубежного Союза. Медведей всегда боялись. А когда с ними удалось замириться – тем более. Помня, что́ люди успели проделать с бурыми, от последних всё время ждут ответки – терактов, диверсий, бунта. Они просто затаились, но никогда не простят, говорят у Германа во дворе. Мы бы вот – разве простили б?

Герман думает, что, конечно, бунт – это насилие, которого и раньше, и сейчас хотелось бы избежать. Еще несколько месяцев назад Герман бы сказал себе, что дело даже не в «избежать», а просто в «невозможно».

Но когда «жужжалка» сказала «АВП 271286 МИФОЛЯЦИЯ 1220 АКСАЙ» – все услышали в этом Аксае намек на одного из прежних медвежьих старших. А после того, как в Порту начались натуральные боевые действия, и туда послали сначала гвардию, а потом и тяжелую технику, – стало ясно, что медведей в самом деле рано считать замиренными.

А еще по всему выходило, что какие-то группы и внутри Союза, и на его окраинах, похоже, тоже ищут выход из изоляции. И для них бунт и смута – возможность наконец перевернуть доску.

Герману становилось всё более понятно, что надо распечатывать «план В». И что с того, что реальность давно и, кажется, бесповоротно превратилась в этот самый «план В», то есть в худший из осмысленных сценариев? Значит, нужно и эту хреновую выдачу разобрать на «С», «D» и что там еще за ними следует.

Почти у самого Репродуктора Герман заметил грузовичок-фургон. Он стоял поперек дороги, утонув одним колесом в большущей выбоине, и напоминал кошку на дыбах. Впечатление усиливали распахнутые настежь двери одновременно с откинутым капотом. Вокруг фургона суетились двое солдат, которые, как показалось Герману, просто не знали, что делать: в свете уличного фонаря было видно, как один из них то забирается на задранную кабину и всматривается в двигатель, то снова спрыгивает на асфальт. Второй в это время совал голову под колёса, что-то там щупал и орудовал большим разводным ключом, потом вылезал, и через минуту всё повторялось.

И только третий участник сцены (очевидно, водитель) в сером комбинезоне и кепке с короткими отвислыми ушами меланхолично сидел в стороне на какой-то куче тряпья и энтузиазма не проявлял. Кажется, он даже что-то напевал.

Грузовики, как и бензин, в Рубежном Союзе абы кому не выдавали, так что оставалось только догадываться, чья судьба сейчас провалилась под мостовую вместе со злополучным колесом.

– Из-за чего встали? – поинтересовался Герман, поравнявшись с водителем.

Тот косо посмотрел в ответ и хмыкнул.

– А не шел бы ты нахер, парень, – сказал водитель со смехом