Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

стенах – стилизованные под развевающиеся флаги банкноты то ли выдуманных, то ли давно исчезнувших стран, карикатурные портреты каких-то скряг. Меню с заголовком «Декларация о расходах» и девочки-официантки в выбеленных фартучках. Всё это называлось бар «Буржуй».

Теперь стойку обили веселенькими бутафорскими кирпичиками разных цветов, в потолок натыкали светильники, похожие на заросшие шерстью кокосы, – с них чуть не до пола свисало что-то вроде лиан. На окнах стояли кадки с лилипутскими пальмами. Плюс обои, разрисованные птицами: желтыми колибри, зелеными попугайчиками и отчего-то красногрудыми снегирями, совершенно неуместными в окружающих «тропиках». Вместо стульев для посетителей по полу были разбросаны подушки, такие же разноцветные, как стойка. Столам отломали ножки и тоже опустили на пол. Персонал – в блескучих халатах и туфлях с загнутыми носками – бороздил подушечный океан, периодически круто пикируя вниз, к залегшим между столами посетителям.

– А помнишь, – сказала Фиме Марина, – как ты и твоя банда безуспешно пытались сюда попасть?

Это в самом деле было козырное место.

– Ой, – махнула рукой Серафима, – это было три жизни назад. Сейчас как вспомнишь – так вздрогнешь.

Марина подумала, что это как раз теперь она вздрагивает куда чаще, но вслух ничего не сказала.

Фима, которая уже успела переодеться из делового в вечерне-неформальное, лежала на груде красных подушек с золотистыми кистями и периодически прикладывалась к кальяну. Теперь Маринино отстранение от работы она назвала «подарком» и сказала, что это даже хорошо. Давно пора отдохнуть. А с Толей – уладится. Она сама похлопочет. По поводу же Тёминого появления Фима только фыркнула.

– А в следующий раз – на коленях приползет!

Марина представила ползущего на коленях Тёму. Моментально дорисовались кровь, два пулевых ранения – и вот этот его спокойный, убивающий взгляд.

– Теперь я тебя точно выгоню в нормальный отпуск, – пообещала Фима, – а то всё сидела и сидела здесь. А зачем? Надо срочно «ехать на юг».

– Юг, – сказала на это Марина, – это всякий Крым был.

– Дорогая, кто же виноват, что всё развалилось? Не стреляться же нам из-за того, что нет Крыма.

– Зачем стреляться, – ехидно заметила Марина, – некоторые мои знакомые предпочитали травиться.

– Бр-р-р, – Серафиму передернуло, – нужно же тебе было об этом вспомнить! Это когда было-то? В семнадцать лет у многих мозгов нет.

– Ну да. Ни мозгов, ни Крыма.

– Вот дрянь, – глядя на ухмыляющуюся Марину, сказала Фима с нежностью. – Но я тебя всё равно выставлю в нашу заповедную деревушку на недельку-полторы, не сомневайся.

– Тогда за тебя, мать, – Марина подняла бокал.

– Ага, – кивнула Фима и снова потянулась к кальяну.

Они перемыли кости общим знакомым с работы. Обсудили нового Фиминого мужика – Олега. Старого Фиминого мужика Савелия. Фимину сучку-сестру. Немного Тёму – но Марина благоразумно не рассказала про диски и Порт. Наконец, довольная и по-прежнему хихикающая Фима сообщила:

– Мне предложили мохнатовское время.

– Чего?! – переспросила Марина с ужасом.

– Время его программы. Чтобы я собрала – свою. Толя поддержал.

– Хрена! – сказала Марина; она вспомнила, что говорил Тёма, и отпила еще настойки. – И?

– Не знаю, – покривилась Фима, – стремно как-то.

– Стремно?! Я думала, ты за такое душу продашь! Да и без тебя очередь выстроится…

Фима смерила подругу скептическим взглядом.

– Ничего-то ты, мать, не ловишь, – вздохнула она. – Никто его время не хочет, потому что никто не хочет оказаться на его месте.

– В смысле? Сдохнуть от инсульта из-за непомерного пьянства? Или теперь думают, что это его – свои?

Фима вздохнула.

– Инсульт там, не инсульт, свои, чужие… Это бабушка надвое это самое. А новостным поводом стать никому не хочется.

Марина качнула головой, поежилась и хватила еще настойки – эта, на шишках, была очень даже ничего.

– Но ты же вот – не суеверная, Марусь.

– А?

Серафима выпустила в ее сторону струйку белого дыма.

– Бэ. С тебя – концепт нашей программы. Чтобы показать Толе, что мы на что-то годимся. А там – разберемся, что дальше делать. – Фима положила на язык кусок бурого сахара и стала его задумчиво посасывать. – Ты у нас – надежда прогрессивного человечества. Одна дельная идея, или пять – приемлемых, а потом – отпуск!

– Бред какой, – сказала Марина. – Ты еще скажи, что написать нужно – до завтра.

Фима хмыкнула.

– С чего это? До четверга у нас вполне есть время.

– Тогда в пятницу ты отвезешь меня в Порт.

– В Порт? А Порт-то тебе зачем?

Дома Марина поставила в прихожей пакет и, подняв валяющийся поводок, повела Собаку на вечерний моцион.

Они сделали круг по двору, а потом вышли в сквер перед Горным институтом. Здесь лучи прожектора с институтской крыши выхватывали из темноты маленький пятачок пространства, в котором умещались скамейка без доски в спинке и неокрепший дуб – тоненький, метра три в высоту. От скамейки по направлению к институту квадратными плитками была выложена площадка с муляжом фонтана в центре. Воду экономить стали, а от любви к фонтанам, мостикам и другой архитектуре былой роскоши так и не охладели.

В темноте не было видно, но Марина знала, что двух плит – не хватает. Во времена ее детства здесь стоял памятник мальчишке-часовому с медведем. На парнишке – съехавшая пилотка и кое-как повязанный галстук. Он протянул руку пожать лапу медвежонка, который смотрит слегка испуганно, но лапу не убирает.

В школе им рассказывали, что были такие Генка и медвежонок Каннаки. Они встретились, когда люди бежали от войны (в школе это называлось передислокацией). И чья-то семья – Марина уже не помнила точно, чья именно, – второго усыновила. В общем, это был трудно представимый в нынешние времена памятник дружбе народов. И, кажется, еще подвигу. Что-то там эти Генка и Каннаки потом совершили, спасли, что ли, кого? Или погибли героями?

Пока Собака бегала по своим делам, Марина сидела на скамейке и задумчиво смотрела в ту точку, где Генка и Каннаки шли на контакт. Она вдруг вспомнила, что когда-то завидовала Генке: ей тоже хотелось друга-медвежонка, и ей тоже хотелось в подвиг.

Вернувшись домой, Марина взяла ручку, два листа бумаги и пошла на кухню. «В рамках Национального приоритета», – быстро вывела она, и удивилась, как эти слова выскакивают сами собой. – «“Можем повторить”: развлекательно-патриотическая эпика. Концепция программы базируется на уважении к памяти героев Союза и необходимости актуализировать в массовом народном сознании образ неболезненного, доступного каждому самопожертвования, призвана подчеркнуть необходимость служения общественному благу, вызвать импульс сопереживания и одновременно сформировать у “аудитории дивана” ощущение “и я так могу”…»

У нее выходила программа, в которой отобранные специальным телевизионным жюри участники станут соревноваться в как бы опасном для жизни (степень опасности нужно будет потом