Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

– Ты же должна быть на чем-то там по программной сетке? – напомнила Марина, присаживаясь рядом.

– Должна, – со вздохом согласилась Фима, – но и спасти свою дурочку-подругу тоже должна. Что ты там наговорила Толе, Марусь?

– Ничего, Фим. Сказала, что не подписывалась облизывать разных дегенератов. И ты тоже знаешь, что не подписывалась.

Фима достала из сумочки сероватую салфетку, протерла ею стол и, поставив на протертое место локоть, наклонилась поближе к Марине.

– Во-первых, говори тише, – предупредила она. – Здесь шумно, но всё равно могут разобрать, если захотят. Во-вторых, мне надо знать, что́ ты конкретно сказала Толе, что он тебя отстранил. Ты понимаешь, что это говно сейчас сразу понесется по трубам? В-третьих, ты ведь в курсе, что ни я, ни Толя тебе не враги? Сама себя только не закапывай, пожалуйста.

Марина демонстративно поставила локти на заляпанную часть стола и, наклонившись уже почти вплотную к Фиме, не понижая громкости, сказала:

– То, что Толя – ссыкло, я знала и раньше. Но теперь он просто отдает нас на съедение всякой глубоководной дряни. Понимаю, у него там особое доверие, особый паек и особый резон. Но почему я должна быть в меню этой ебанины, Фима?

– Послушай, – поджав губы, сказала Фима, – мы ведь все в одной лодке. Он такой же заложник, как и мы.

– Это Толя – заложник?!

– Ну а кто, Марусь?

Марина чуть не задохнулась от этой Фиминой образности.

– Ха! – сказала она. – Давай на пальцах: он – дружок одного из Старост, он там всякий депутат и советник… Он ходит в Старостат как на работу. Собственно, это и есть его работа – быть представителем того света на этом.

– Ну, он же не может из этого выйти.

– Еще как может. Он может сказать: вот этого я делать – не буду. И, ради разнообразия, действительно не делать.

– И кем он тогда станет?

– В твоей логике – не заложником.

Фима улыбнулась.

– Ты же понимаешь, что это невозможно, Марусь?

– Это невозможно. Но не потому, что невозможно, а потому, что Толичка – и есть система. Он не может выйти – из себя.

Фима тоненько засмеялась.

Дверь была не заперта, но он всё равно постучал.

– Привет, дорогая, – сказал Тёмка и помахал каким-то пушистым хвостом: – Принимай.

Он кинул ей в руки этот хвост, который оказался двумя песцовыми шкурками, и прошел в прихожую. Марина потрясенно смотрела на песцов: чудовищная редкость, она даже не рискнула бы предположить, сколько они могут стоить… Хотя Тёма их явно не покупал.

– Это что еще такое? – по возможности холодно спросила она, запирая дверь.

– Это – маленький подарок. Один от меня, второй от Саньки Северова. Он шлет поклон и просит передать, что ты – единственная девушка, которой он хочет дарить подарки и петь серенады.

Тёмка скинул ботинки и в рваных носках по-хозяйски прошлепал в ванную.

– Я, кстати, с ним солидарен, – услышала Марина его голос сквозь шум включенной воды. – Я бы сказал тебе, что ты бесподобна, – но ты ведь и сама в курсе.

Урод.

Из комнаты вышла сонная Собака. Цокая когтями, неспешно проследовала в коридор, обнюхала грязную Тёмкину обувь и сунула нос в ванную.

– А-а-а, зверюга! – радостно завопил Тёма. – Привет-привет, собачище!

В следующие несколько минут из ванной доносились только топот, плеск воды, сюсюканье и добродушное гавканье.

– Как там твоя Сонечка? – спросила Марина, всё еще стоя в коридоре и слушая, как Тёмка играет с псом.

– Какая Сонечка? – искренне удивился бывший, выйдя из ванной с полотенцем на плече. – А-а-а, ты, наверное, Ксюшку имеешь в виду? – Тёмка расхохотался. – Ревнуешь, Маринка? Приятно, черт возьми. Ой-ой, как приятно.

Марина закатила глаза и удалилась на кухню. С деланой серьезностью открыла холодильник, передвинула с места на место открытую банку сгущенки. Хотелось есть, но вытащить при Тёмке магазинные рыбные котлеты ей казалось верхом позора. Поэтому она достала из буфета пайковые галеты и принялась неспешно откусывать от пресной печенюшки, глядя в окно.

Тёмка зашел на кухню (около его ног вертелась Собака) и с удивлением уставился на новый гарнитур – ну еще бы, при нем ничего подобного в квартире не водилось.

– Шикарно, – покачал головой Тёмка, – теперь тебя уже можно раскулачивать. А Ксюшка ушла, – тут же, без перехода, сообщил он. – Не вынесла душа поэта… ну и так далее. Ты же знаешь: со мной попробуй поживи.

– Да уж в курсе, – фыркнула Марина.

– Ну вот. Теперь я снова одинокий мышь. Можешь меня поздравить.

Зазвонил телефон – мама интересовалась, как у Марины на работе и когда она соберется зайти «не на десять минут». Дочь что-то дежурно отвечала. Без эмоций, без подробностей.

– У тебя там кто-то есть? – наконец спросила мама.

– Нет, – ответила Марина и положила трубку.

Во время разговора Тёмка спокойно, без малейшего намека на приличия, пристально разглядывал Марину.

Он был по-прежнему хорош, этот Тёма. Артем Витальевич Коробейников. Метр восемьдесят два, вьющиеся всклокоченные волосы. Черные. И такие же черные, чуть азиатские глаза. Ямочка на подбородке и короткий косой шрам на левой скуле. Спокойный, монолитный, с застывшей ироничной полуулыбкой.

Стрингер. Может быть, последний представитель профессии в городе; по крайней мере, последний из известных Марине. Он зарабатывал репортажными съемками, когда они познакомились, и уехал на очередной эксклюзив в тот день, когда разошлись. Поначалу Тёмка снимал всё подряд и пытался продавать это Первому и Второму каналам. Однако там брали один сюжет из десяти, платили скудно и всё напирали на то, что надо вставать в штат. А когда Тёмку на три месяца посадили за незаконные съемки приграничной полосы – вообще как отрезало: у него перестали брать что бы то ни было. Он принялся халтурить по свадьбам, по каким-то юбилеям… В перерывах впадал в тихие лежачие запои и молчал по несколько дней.

А потом ему повезло. Или не повезло – это как посмотреть. Марина не знала подробностей, но понимала, что он вышел на каких-то нелегалов: не то местных, не то даже импортных.

– Сбываешь за периметр? – как-то спросила она, когда Тёма в очередной раз принес домой кучу странного, явно не союзного барахла; тот кивнул. – А не боишься, что посадят уже по-взрослому?

– Боюсь, – сказал он, – и что? Я и тараканов боюсь. Мне теперь ночью на кухню не ходить?

Последние полгода их совместной жизни он вообще только своими подпольными съемками и интересовался. Съемками – да еще этой, как ее, Ксюшей…

– Представляешь, Фима сегодня заявила, что Толя – заложник, – сказала Марина, чтобы хоть как-то стряхнуть неприятно зашевелившееся чувство… тоски? ожидания? желания вернуть всё обратно?

– Заложник? – переспросил Тёма; он