Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

– Хочешь сказать, что мы здесь будем до утра торчать? Разве в светлое время идти не сложнее?

– А мы никуда и не пойдем, – сообщил Вагель, доставая из кармана свою фляжку и присасываясь к ней. – Просто некуда. Здесь, Гера, самый край.

– Подожди, – Герман сел на табурет напротив Шурика. – Коридор-то – где? Это мне еще куда-то надо двигать?

Вагель хмыкнул, мотнул головой и уставился на Германа:

– Какой коридор? Мы же ехали – ты сам всё видел… Мы по самую жопу в полях. Здесь – крайняя точка, выступ в их территорию. Но это, блин, слепая кишка, она никуда не ведет.

Герман пристально посмотрел на Шурика. Нет, не похоже, чтобы издевался.

– То есть прохода – нет? – уточнил он.

– И не было.

– Так какого хрена ты меня сюда припер? – тихо спросил Герман. – Ты с самого начала всё знал – и потащил меня сюда? Я там кота уже пристроил, вещи распихал…

– А тебе это пойдет на пользу, – поменявшись в лице, и теперь глядя на Германа тяжелым, вполне себе подполковничьим взглядом, сказал Вагель. – Ты бы всё равно не поверил, пока сам бы не посмотрел. Гера, тут такая хуйня… Это самому надо прочувствовать. Посмотреть – и понять, что нет больше нихрена. Ни Америки, ни Японии, ни Европы, в жопу объединенной… Вот выгляни туда, нет, ты выгляни! Посмотри, видно тебе объединенную Европу? Да блять, ты внимательнее смотри! Вдруг краешек торчит где-нибудь?.. Нет? А вот то-то, Гера! Это вот и есть самое западло… Каждый день обходишь эту срань по периметру и смотришь в биноклик: не появилось ли там чего? А хрен тебе. Только поля эти злоебучие. И вправо, и влево, и под землю если копаться – всё равно.

Вагель снова приложился к фляжке. Сделал пару жадных глотков и с размаху приземлил ее на стол.

– Пиздык! – объявил он. – Смотри и впитывай. Метущийся, блять, интеллигент…

Дальше сидели молча. До рассвета было еще часов девять, и Герману ничего не оставалось, кроме как время от времени поглядывать в бинокль. Черный пейзаж не менялся ни на штрих. Даже смутное ощущение Германа, что поля должны хотя бы тускло подсвечивать рельеф, не подтвердилось. Пока блуждающий луч прожектора с наблюдательной вышки не начинал поглаживать какой-нибудь кусок земли, он оставался темным и неподвижным. Как только луч уходил, всё снова темнело и пропадало.

Вагель пошарил в одном из минометных ящиков, достал оттуда круг «колбасного изделия длительного хранения» и сухари, и принялся всё это жевать. Герман от предложения присоединиться отказался.

Когда еда кончилась, Шурик объявил, что отправляется на боковую, достал из другого ящика спальник и, сняв форму, устроился у стенки.

– Хреново же вы нас тут охраняете, – заметил Герман. – Если даже граница спит, то что говорить об остальной доблестной армии.

– Успокойся, – махнул Вагель, – никому вы нахер не сдались. Все стычки на заставах днем бывают, это железяка. Если хочешь – в ящике еще мешок есть. Не хочешь – не надо. Тогда спокойной ночи. Сиди, переваривай.

Шурик снял с руки часы и положил их рядом со спальником на камень. Затем подтянул к себе стоявший в углу радиоприемник и покрутил ручку настройки.

– Поставь-ка на окно, а то не ловится нифига, – попросил он Германа. – Будет заместо колыбельной.

Герман установил коробку на узкой каменной полке – и вдруг через шипение из динамика быстрой злой скороговоркой затараторило с посвистом:

– САБ 070878 ОБЕРКВАС 7815 ВОЛГА.

И снова:

– САБ 070878 ОБЕРКВАС 7815 ВОЛГА.

– «Жужжалочка» родная, – с неожиданной нежностью отозвался Вагель.

Он поднялся со своего топчана, и Герман заметил, что школьный приятель совершенно по-детски, счастливо улыбается. Оказывается, Шурик успел довольно сильно набраться.

– А, – усмехнулся Вагель, заметив удивление товарища, – ты, поди, думаешь, что мы деревянные на голову совсем? Так это тут первое дело, Гера. Любимые сказки на ночь – старые пусковые коды. Уже тридцать лет как отбомбились, а они всё жужжат… Включишь – и как не было еще ничего… Или даже не будет…

Шурик неуклюже полуупал-полусел на пол. Он опять лакал из своей фляжечки.

– То есть у вас думают, что это старые коды? – уточнил Герман.

– А у вас думают, что это боженька вам в пупок дудит?

Герман решил не развивать эту тему.

– И давно это вы… увлекаетесь? – спросил он.

– Давно, – зевнул Вагель и стал укладываться прямо на полу. – Ты мозги мне больше не еби, а ложись спать. Уже скоро обратно поскачем. Счастья вам, девушки…

Марина

Заложники

Кабинет Толички был обычно задымлен до такой степени, что уже при входе начинало подташнивать. Абазов курил не положенные ему по рангу сигареты из хранилищ, а дешевую дрянь вроде «Полета», которую худо-бедно научились производить в последние годы. Причину этого самобичевания никто не знал.

Даже курильщики со стажем быстро начинали задыхаться и тереть глаза. Хитрая Фима поэтому предпочитала вытаскивать директора в холл, а если это не представлялось возможным, разговаривала с порога. Марина, стоя перед дверью с надписью «Генеральный директор. Советник информации», засомневалась, надо ли идти в дымный край. Но никакого выбора на самом деле не было: войти всё равно придется, потому что ей до Фиминой вёрткости еще расти и расти.

Толичка сидел за столом в высоком кресле коричневой кожи и ножиком точил карандаш. Точнее, кромсал: грифель всё время крошился, и от карандаша оставалось всё меньше и меньше. Перед Толичкой красовалась полная раздавленных окурков черная башня – красивая, явно привозная пепельница в рыцарском стиле. На ее боку даже имелся какой-то щит с малоразличимым девизом.

Увидев Марину, Абазов махнул рукой в сторону двух рыжих стульев – садись.

– Ну и что это такое? – поинтересовался директор у Марины.

Та пока промолчала, стараясь по возможности меньше дышать. Она уже давно научилась не отвечать на риторические и двусмысленные вопросы начальства. Вместо этого Марина взялась внимательно рассматривать благодарственные письма и дипломы, висящие в рамках за спиной гендиректора. Их было столько, что стена проглядывала только эпизодически. Анатолия Николаевича благодарили директора и коллективы, Министерство культурного надзора и Синод, лично прокурор, полковники войск связи и какие-то другие, менее известные граждане. Наконец, чуть левее и выше подголовника директорского кресла выглядывала фальшивая голова полярной совы со строгим и даже, пожалуй, осуждающим выражением больших желтых глаз. Марина знала, что сову эту Толичке подарил один из нынешних Старост в те удивительные времена, когда Старостой еще не был. Что-то там у них имелось совместное: проект какой-то или, может, играли