Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

– И что, ты их всех стащила?

– Они их скидали в коробку на выброс. Я и забрала.

Вот ведь дурочка, подумала Аля. Могли ведь и замести на выходе. Или на входе. Три здоровые сумки!

– Алечка! – причитала Юляша. – Но мы же их всё равно отсюда не унесем. Нас же не выпустя-я-ят!

Аля закрыла глаза.

– Не реви, Юляш. Придумаем что-нибудь.

Але тут же пришла мысль разложить игрушки по подаркам. Вот по этим, которые для пароходства. А потом – по завтрашним. По послезавтрашним. Так потихоньку и три сумки. Да хоть бы и пять! Схема!

– Преступная схема, – вслух сказала Аля и взглянула на наручные часики. – Юляша! Уже десять минут как обед! Быстро прячь это – и побежали!

Герман

На выход

На самом деле, один раз он уже пробовал уходить – в четырнадцать лет. Конечно, это была, скорее, детская выходка, чем что-то осмысленное. И тем не менее.

Тогда они вместе с Лёвкой Шурвиным пытались угнать катер береговой охраны. Долго ползли по горячей плите порта, прятались за грудами гнутой арматуры, с полчаса возились с замочным тросом, который до этого намеревались перекусить за минуту… Лёвка порвал куртку и протер штаны на коленях. Герман разодрал локоть и влез ботинком в гудрон. Страшно напекло затылок и шею, хотелось есть, но еда была – только для второго дня плавания.

Они рассчитывали – на два дня.

…Катер взяли, когда Лёвка с Германом всё же завели двигатель.

Даже по прошествии восемнадцати лет Герман отчетливо помнил смешанный запах бензина, умершего моря и какой-то сгнившей в лодке дряни. Помнил дикие Лёвкины глаза и крик: «Давай! Сильнее рви!». Помнил, как пограничник без фуражки пальнул в воздух и стал неспешно спускаться с пригорка, держа короткоствольный автомат наперевес. Помнил тряску в милицейском «бобике» и гнусавый голос сержанта, заполнявшего протокол. И сырые стены камеры, и растрепанную мать, и разбор на лицейском совете.

Это было очень глупо и очень опасно. Причем далеко не только для Лёвки с Германом.

А теперь вот – чуть ли не с теплотой вспоминается. Счастливое, сука, детство. Память выдавливает куда-то гнусные рожи вожатых, общупыванья перед допросами, открывшую окно и орущую, что выбросится, мать. Память – врет и убаюкивает.

Память – замполит.

…Никуда уплыть, конечно, не получилось бы – они даже не представляли, что́ находится в ста метрах от охраняемого периметра, не то что – какой там фарватер у контрабандистов.

Впрочем, сейчас тоже непонятно, что́ если не в ста метрах, так в десяти километрах. Наверное, Китай. Не могло его совсем размазать, вранье это. И то, что из Порта идет, – явно китайская кустарщина. А может, и Япония есть – чем черт не шутит. Вдруг «японские шпионы» всё же – не только паранойя Старостата, но и хоть какое-то подтверждение того, что «большой мир» не сгинул? Вдруг власти – скрывают?

Вот Вагель должен знать такие вещи наверняка.

…Герман названивал Шурику Вагелю уже вторую неделю, но пока подполковник не брал трубку. Это был его детский еще приятель, книжный мальчик, умница и отличник, неожиданно для всех ушедший в армию, да не во флот, не в инженерку, а прямо в штурмовики. Тогда еще считалось, что нужны штурмовики, и их (из-за бесконечных попыток прорваться сквозь поля) был постоянный некомплект.

Все схватились за голову, пробовали Шурика оттаскивать, мать в ногах валялась… Не помогло. Вагель пропал. Потом вернулся. А потом пропал снова – вроде бы пошел в разведчики, или еще в какое-то шпионство. И вот, к своим тридцати семи, дослужился до подполкана.

Они с Германом иногда – нечасто, конечно, – встречались. Шурик рассказывал о погибших сослуживцах, о странном и просто о ерунде. Герман слушал и старался не задавать вопросов. После вопросов Вагель будто переключался: надолго замолкал и залипал взглядом в одной точке.

Пару месяцев назад Шурика назначили шефом второй погранзаставы. Герман увидел это в «новостном бульоне» – наборе идей для новостей дня, из которого начальники Репродуктора отбирают то, что пойдет в выпуски. Про Вагеля – не пошло.

Вторая погранка – это в районе вахтенного поселка Фрунзенский. Герман сразу отметил, что вот он, вполне реальный коридор. Хотя другие бы наверняка сказали – хлебное место. Лучшая жратва – и в пайке, и вообще. Почитай, четвертая-пятая часть всей контрабанды через «двойку» протягивается. Уважаемые люди приходят с уважением…

Вагель взял трубку, когда на часах было уже без четверти десять.

– Привет, – сказал Герман, – это Герман Ека́нов. Помнишь еще?

Говорить по телефону подробно – не стали; сразу решили встретиться.

– У меня нельзя, – предупредил Вагель, – сам понимаешь. Ты где сейчас?

– Сейчас дома, потом – на ЦРУ.

– Где-е?

– На Центральном радиоузле.

– А-а-а, это еще хуже. Давай, что ли, в спортзале. Ты на Мусоргского знаешь зал? В бывшей школе?

– Найду.

– Тогда завтра часиков в семь.

– У меня завтра выходной. Но лучше бы в два-три.

– Не, Гера, в семь.

Герман так и не понял, в самом ли деле спортзал был доступен для посетителей – или бывшую школу открыли непосредственно к его приходу. По крайней мере, никаких объявлений, указателей, вообще ничего, что подтверждало бы, что здание – живое, не водилось. Это была одна из тех школ, что закрыли сразу после войны – когда почти кончились дети. На языке Репродуктора это называлось «возник демографический перекос».

На входе вахтерша с торчащими из носа длинными черными волосами долго допытывалась у Германа, куда тот идет да кто разрешил. Потом Герман поднялся по наполовину разрушенной лестнице на второй этаж, а затем снова спустился, по чуть более приличной; прямого хода в спортзал не было.

Вагель сидел на груде грязных матов. На Шурике был синий спортивный костюм с белой полосой. Начальник заставы пил минеральную воду «Надежда» из бутылки и ехидно поглядывал на приятеля детства.

– Я себе иначе представлял конспиративную квартиру, – заметил Герман.

– Ха, – отозвался Вагель, – лучшая конспиративная квартира похожа на «ебать-что-это-за хрень?!», а не на то, что ты думал.

Герман пожал Шурику руку и присел рядом.

– Ну, рассказывай, – улыбнулся Вагель, – вы зачем уморили всенародно любимого ведущего?

– Бери выше: мы уже троих уморили.

– Троих?

Герман стал загибать пальцы:

– Через два дня после Владимира-молиться-на-старосту-Георгиевича, тоже в студии, опрокинулась его бывшая помощница. Всю жизнь, поди, мечтала подсидеть шефа. Звезда упала в руки – а тут такая незадача. Раз – и унесли!

– Как-то ты без особой скорби, смотрю, – притворно строго заметил Вагель.

– Да ебал я их