Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

Люди уже попрятались по квартирам, и в районе сгустилась такая тишина, будто здесь не старая заслуженная городская окраина, а еще более старое кладбище – каких уже давно в городе и нет, теперь только крематорий. Впечатление усиливали мрачные полуразвалившиеся фигуры гипсовых детей, понатыканные в ближайшем сквере и на входе во двор. Рядом с тем местом, где под козырьком подъезда от мелкого дождя прятался Герман, к груди прижимала коньки двухметровая девочка: от одной из ее рук остался только каркас, а на невысоком постаменте стояли рядком «портвейные» бутылки. Девочка этого не замечала: она осуждающе смотрела в подернутое белесым смогом небо.

Подручный Вагеля опоздал на пятнадцать минут. Он был без зонта, но прикрывался армейским дождевиком.

– На́, – сказал, бросив Герману затянутый веревкой зеленый матерчатый мешок. – Тут форма, быстро влазь в нее – и пошли. Машина будет с той стороны поста.

Он огляделся в поисках пригодного для переодевания места – и тут же распорядился дуть в подъезд. Вот только все близлежащие подъезды оказались на кодовых замках, а времени искать что-то еще не было. В итоге Герман пристроился под каким-то навесом на детской площадке, залез на один из раскрашенных под мухоморы пней; его всерьез прохватило ледяным ветром.

– Что, и ботинки менять? – спросил он, с тоской ощупывая тонкие подошвы принесенных обувных изделий.

В ответ получил только усмешку.

Герман скомкал свою одежду и запихнул ее всё в тот же мешок.

– Сойдет, – одобрил провожатый, включив карманный фонарик и быстро оглядев новоиспеченного «капитана». – На умеренное чмо потянешь.

Он вытащил из кармана бутылочку и сунул ее замерзшему Герману:

– Давай, глотни для согрева и маскировки.

Герман понюхал горлышко. Это был коньячный суррогат.

– Ну и говно же вы пьете, – сказал он и сделал большой глоток.

Второго дождевика не было, и Герману пришлось идти как есть. Он прикрывался маленьким складным зонтом, но это совершенно не спасало: дождь усилился. Ноги промокли уже на третьей минуте похода, и провожатый усмехнулся: мол, это даже полезно, Герман будет выглядеть еще большей свиньей, чем задумывалось.

Шли, по едва освещенным улицам, минут пятнадцать. Когда до пункта осталось два перекрестка, подельники соорудили пластическую композицию: обнимая напарника за плечи, Герман повисал на нем, а тот аккуратно поддерживал «загулявшего» товарища. Этим малым театром они проплыли вдоль бесконечной стены казарм, вышли на дорогу и двинулись к освещенному пятну перед самым КПП.

Сцену проноса пьяного мудака через пост Вагель срежиссировал лично. Насколько Герман мог понять, Шурик организовал подготовку к какой-то проверке. Сначала поручил держать лжекапитана одному из солдат (тут прежний провожатый растворился в дожде), потом бегал и громко орал в трубку прямо с поста, потом орал на дозорных. Устроил такой переполох, что заниматься Германом постовым было некогда – они почти полным составом носились за Вагелем и вслушивались в его указания. Через полчаса какие-то люди – Герман делал вид, что вырубился, – аккуратно перетащили «капитанское» тело за периметр и уложили его на заднее сидение машины. Еще минут через десять нарисовался сам Вагель.

Автомобиль был странный; Герман долго пытался опознать салон, но сделать этого так и не смог. Ему даже показалось, что машина не отечественная, а японская.

– А мы не могли проехать как белые люди? – поинтересовался Герман у снимающего фуражку Вагеля. – Твою машину, поди, и проверять бы побоялись.

– Может, и побоялись бы. Но там стоят камеры, а мне не очень бы хотелось фотографироваться с твоей мордой.

– А здесь – не стоят?

– Здесь – нет. На всех камер не напасешься. К тому же это калитка для своих. В нее вообще никто, кроме нашей заставы, не суется…

Дорога оказалась кошмарной. Освещавшие ее фонари были отставлены друг от друга на немилосердные расстояния. Ехать приходилось очень медленно, и всё равно то и дело машина подпрыгивала на камнях или начинала крениться на левый бок.

Справа бесконечной темной пустыней тянулись Трансформаторные поля – мертвый пейзаж, обнажавшийся, только когда лучи пограничных прожекторов начинали вычерчивать по сопредельной территории сложные узоры.

– Тут до самой нашей точки такое дело, – сказал Вагель, кивая в сторону полей, – горелый шлак и нихера больше.

Глядя в окно, Герман вдруг вспомнил, как сюда отправлялась Ленка.

В последний вечер, когда все собрались, она уже не ревела, а просто тихо качалась на стуле. Ее отец, дядя Коля, с перекошенным лицом ходил туда-сюда. Мать, тетя Таня, плакала, а на полу возле нее сидели Герман с братом Борькой – и не знали, что делать. Ленка была их двоюродной. В детстве они вместе строили дома из диванных подушек и регулярно получали за это. Потом дядя Коля устроил дочь в госунивер на горное дело, очень этим гордился и хвастал Ленкиными оценками на всех семейных посиделках. И вот Ленку, как горного геолога, мобилизовали в секретную армейскую экспедицию за периметр. Само собой, «добровольцем».

– Надо прятать ее в подвале, – причитала тетя Таня. – Коля, ты слышишь меня?

Дядя Коля рассеянно кивал и протягивал Ленке стакан с водой. Та отпихивала его руку.

Через два дня Ленкина экспедиция стала четырнадцатой, что ли, неудавшейся попыткой пройти сквозь поля…

Какой по счету будет моя собственная экспедиция, спросил себя Герман. И что будет – по ту сторону?

Наблюдательный пункт, к которому ехали Вагель с Германом, оказался оборудован прямо в скале. В камне были грубо вырублены разные по размеру ступени, ведущие вниз, в маленькую душную комнату-пещеру. Свет давала стоявшая на сбитом из необтесанных досок столе керосиновая лампа. В дальней стене было прорублено маленькое – разве что голову высунуть – оконце, а из мебели, кроме стола, в наличии имелись только два будто бы сколоченных на уроках труда табурета.

– Этого пункта как бы нет, – объяснил Вагель, – он еще довоенный, и непонятно, кому принадлежал. Командование у себя в планах не нашло, хотя территория – наша. И еще один такой на четвертой заставе есть. Мы пользуемся, но на баланс он не принят. Поэтому как бы необорудованный.

– Артефакт, – хмыкнул Герман.

Он обошел комнату, разглядывая в свете фонарика сваленные в ее углах предметы: ящики из-под минометных мин, тяжелые бинокли, стопку старых газет и две пары резиновых сапог.

– Козырные у вас интерьеры.

– Ну так! Мощь рабоче-крестьянской!

Вагель зажег еще одну лампу и уселся на трехногий табурет у стола.

– Надо пожрать, – объявил он. – Кстати, принеси один бинокль, будем смотреть за погодой.

Герман поднял с ящика тяжеленный металлический прибор на ножках и определил его на стол. Вагель привычным движением закрепил ножки, накрутил приближение, но сам смотреть не стал.

– Можешь полюбопытствовать, – предложил