Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

у настоящего лихого да опасного человечка всё его тело должно быть оружием, потому как доспех али кольчужка не всегда защищает от нечисти, ну а если под рукой ничего не окажется? Добрый меч? Сабля? Топор? Пистоль на худой конец — ну вот не будет у тебя ничего этого, голый ты будешь, и тогда что? А вот что! Всё должно идти в дело: слюна, зубы, ногти, волосы, но волосню сложно заговорить, а вот зубы — запросто.

— А меме?

— Почему приживаются? А я, милок, за свою долгую жизнь трёх святых съел.

И тут Валера узнал одну весьма занимательную вещь. Оказывается, дети Выродка ели не только гибридов и всяких потусторонних демонов, но ещё и не брезговали человечиной. А уж святого или сильного воина — то тут им сам бог велел. Ну, понятно какой бог, скажите, как его зовут? Вы! ту-туту-туту. Ро! ту-туту-туту... Док! Туру-туту-туту... Ужас-то какой. Неужели и им придётся человеков ням-ням?

— В этом нет ничего зазорного, — успокоил его старик. — Святые, осенённые благословением своих богов, никогда не умели пользоваться своей силушкой. А тут съешь немножко — и часть его силы перейдёт тебе. Можно лечить свои раны, очищать воду, отпугивать лихорадок и навей, всё же для пользы идёт. Да и в создании ритуальных кругов сила святого — первейшая из наук. Ты вот не хочешь попробовать?

Валера недоумённо захлопал глазами, и Рожа отвёл его к одной из повозок лекаря. В ней лежал никто иной, как Глузд, что привело Безродного в ещё большее недоумение. Катов ученик находился без сознания и тихонько сопел.

— Всё было подстроено мной заранее, — благодушно произнёс Максимильян и сызнова завёл рассказ о том, как его пленили. — Добрался я, значит, до Верхотурья в урочный час, отдал Олафу амулеты и зубы свои на сохранение, а сам затеял торговать на базаре любовными зельями. И так я хорошо торговал, что в тот день горожане решили, будто бы сам Эрос рухнул с небес и оросил своей страстью всех мужей, жинок, вдов, бобылей и даже скромных монахинь, отчего едва не случился массовый блуд. Да что там, ещё как случился, и поскольку воевода быстро прознал о причинах, то меня быстренько отдали в сыск, а там странствующий монах Берензя, пробавлявшийся редкими службами при храме, признал во мне бессовестного колдуна Рожу, коего ищут от Архангельска до самой Москвы. А ужо опосля я подговорил воеводу вызвать сведущих церковных служителей, дабы наложить на меня святое заклятье, иначе ведь никакие стены и засовы в тюрьме удержать меня не помогут. Воеводе было невдомёк, что колокольня меня всё равно не удержит, да это и не важно, а важен был никто иной, как катов подмастерье. Он тоже моя добыча. Это же я велел тебе плюнуть толчёным стеклом ему в ясны очи.

— Му-му?

— Ну, не тебе, а своему внуку, который всё ж таки до сих пор в тебе обитает. Ты бы всё равно не попал, — согласился Рожа. — Да, я ждал вас, но, как ты знаешь, я был запечатан при помощи мощей Симеона Меркушинского. Да, никонианцы ещё не признали его, но это не значит, что им не любо использовать его останки. В своё время у него отрезали несколько пальцев, но это не помешало ему после смерти отрастить новые. Сейчас место его упокоения охраняется, да и никому не захочется жрать гнильё, но тут, у нас, его сын. Понимаешь? Глузд — это сынок Симеона, правда, он про то и не знал, но зато знала одна замужняя девка, а она страсть хотела как понести. Ходила она, ходила на его могилу и зачала. А уж сила божья сберегла мальчика от горестей и печалей. Кат его подобрал. Вырастил для нас доброго телёночка. Ну так что, будешь кусочек?

Валера сморщился, всем видом показывая своё отношение к людоедству.

— Напрасно, отрок, напрасно, — услышал он зычный голос лекаря. — Как ты обретёшь силу, ежели не станешь вкушать плоть врага своего.

Парень обернулся. Олаф Эриксон направлялся к ним, вытирая руки чистым полотенцем. Здоровый рыжий мужик, на две головы выше его, в коротком лёгком зелёном кафтане с множеством нашитых кармашков.

— Ежели не будете сырым, то можем сварить или пожарить, — продолжал он. — А если брезгуете, то оставлю на закуску для дочери.

Валера покосился на его дочь. Рыжая девчушка лет двенадцати в красном сарафане прыгала вокруг кресла, в котором только что пытали... Вернее, лечили Дениса, и то и дело что-то шептала ему на ухо, а тот хихикал. Как её там звали? Соня? Погодите — Соня Эриксон? А у неё сестры нету? Нокиа, например?

— Можно и не есть, — фыркнул Рожа. — От потомков святых, появившихся непорочным образом, всегда много различной пользы.

— Верно, — подтвердил Олаф, заглядывая в повозку. — Его можно продать целиком тем же никонианцам, а уж те его сами разделают. Можно продать еретикам старой веры, и они воспитают из него послушное чудовище. Можно продать ведьмам...

— А ещё джунгарам, циням, персам, да и католики от такого не откажутся, — почесав бороду, молвил от себя Рожа. — Не зря я его столько лет пас. Хороший бычок.

— Можем потом на него в кости сыграть? — предложил лекарь. — А сейчас, милости прошу внучка пройти на прокрустово ложе, с первым я закончил, язык пришит и прекрасно работает.

— Меме?

— Он выбрал язык Истомы, значит, тебе Гришкин язык достанется, — поведал Рожа.

Валера недоверчиво посмотрел на лекаря. Тот кивнул и добавил от себя:

— Видать, судьба.

«...Дорогой дедушка Фёдор Михайлович, словами не передать, как я тебя ненавижу. Меня усадили в кресло, обездвижили, а затем, вместо пришивания языка Гришки Разбойного, эта лисья жопа Олаф Эриксон запустил в меня какие-то гибкие длинные крючья. И всё это без анестезии. Я пытался кричать, хрипел, а сраный колдун Рожа стоял рядом и давал лекарю советы, как лучше вытащить из меня его ноготь. Не мог, сука такая, подождать, пока он выйдет естественным способом! Это же пиздец как больно! Я пытался заблевать лекаря в знак протеста, но мне было нечем. Рвотные спазмы разрывали меня на части, живот протестующе рычал, а лекарь всё ковырял и ковырял в моём брюхе своими крючками. Клянусь, если выживу, подпалю его ебучую рыжую бороду головёшкой из костра, который развёл Дениска. Вот кому действительно хорошо. Веселится, болтает с этой