Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

рыжей егозой Сонькой Эриксон, хихикают, сволочи. И всё вместе бегают. То они костёр вместе разводят, то они за яйцами в лес с корзинкой, вот чует моё сердце, обесчестит он её в ближайших кустах, пока её папаша проводит опыты в стиле доктора Менгеле. Давай, Деня-педофил, засандаль этой лисе под хвост! Отомсти за друга своего раскуроченного. Засим откланиваюсь. Кажется, её папаша прочитал мои мысли...»

Олаф действительно насторожился, но пациента не бросил, а только достал из кармашка комок серой шерсти, пошептал над ним и бросил в ту сторону, куда ушли Сонька с Денисом.

— Да ничего бы он ей не сделал, зачем невстанихой проклинать? — недовольно прокомментировал Рожа.

— Это я знаю. Я в нём уверен, что он парень честный, но я не уверен в своей дочери. Она такая проказница, — ответил лекарь и снова принялся мучить несчастного Валеру.

— У-У!

— Ты уж потерпи, — погладил его по голове злой колдун. — Ноготь нужно убрать до сроку, иначе одолеет твоё тело зловредный дух. Ему-то в радость, а твоя душа будет скитаться в поисках утешения. Вечный холод, вечный озноб да тоска. Никогда такого не поймёшь, покуда жив, но лучше и вовсе того горю не испытывать. Поверь старику, я знаю, каково это.

— Верно. Его уже не единожды лишали тела, но благодать божья всё одно возвращала его на грешную землю, — подтвердил Олаф. Он хотел было рассказать что-то ещё, но тут его крючки нащупали злосчастный ноготь.

«...На чём я там остановился в своём письме? Ах да, я всецело являюсь сторонником общей анестезии. Лучше уж немного побарахтаться в неведении, чем пережить суровый советский ФГДС, где тебе в качестве извинений дают немного пососать анальгин, но не весь, а только четвертинку, потому как другим в очереди тоже нужна надежда. Тут то же самое. Когда из меня начали тянуть крючья, я отказался в это верить и временно потерял сознание. Зато очнулся уже с языком. А чтобы я не мог им воспользоваться в порыве чувств, лекарь дал мне хмелёвых шишек, завёрнутых в тряпицу, и велел их сосать. Спустя пару минут мне захорошело, и уже не так хотелось ругаться. Кажется, там не совсем хмель... Блин! А почём эти шишки? Они тут вообще легальны? Короче, дедушка Фёдор Михайлович, ты меня извини, если в прежних письмах я был груб и вёл себя как старая дева, у которой месячные девятнадцать месяцев в году. Я всех люблю. Всех. Это синее небо. Эту травку... Травка зенелеет, прикинь? Классные шишки! Осталось узнать, что за травка, но я не об этом... Дедушка Максимильян, он же Рожа, рассказал мне о нелёгкой судьбе Лис, которые тоже дети Выродка. Оказывается, несколько столетий назад некий Лис убил хранителя головы и забрал её прямо из святилища. Причём Выродок не сопротивлялся, сам отдал голову, и в результате весь клан был вынужден уйти на Восток. Теперь они, лисы, вроде как бастарды, ну или безотцовщины, новых богатырей им заводить нельзя, а могут жить только общим порядком. Ну, если сами родят кого, а это, как я понял, случается крайне редко. Рожа так вообще сказал мне, что будто бы Сонька — последняя. А сейчас Олаф отправится к своим. Не то в Китай, не то в Японию, короче, куда-то туда, где саке тёплое продают. А сейчас должны мы вместе по старой традиции забухать, так что я, в общем-то, и не против. Но на пустой желудок, чувствую, развезёт. Ой, как есть охота. Щас бы наверное и Глузда съел. Чё же это меня как на хавчик пробило? Ладно, не скучай, дедушка, с приветом, твой внук Валерка, пойду пожру...»

По правде сказать, Валера сразу понял, что ему подсунули какой-то местный наркотик, потому как их уже пробовал и немного разбирался в способах приготовления. Но в этот раз он решил ни с кем больше не ссориться, а просто немного отдохнуть. Ведь он столько страдал. Поэтому он тупо уселся на берегу озера и любовался природой, пока его не позвали к столу.

Лис, как выяснилось, было всего двое: отец и дочь, а вот троица амбалов была обычными слугами. Они и ели отдельно. Расстелили гостям большую скатерть прямо на траве, расставили тарелки, ложки, поставили самовар, а сами удалились и уселись возле повозки, в которой находился пленённый Глузд.

Лекарь сам поставил на стол бутылку с мутной жидкостью и попросил свою дочь ухаживать за гостями, тем более что уха была почти готова. Со своей стороны беглецы поделились сухарями, салом и большим шматом вяленого мяса, которое Денис определил как конину.

— Мы крупкой уху заправили и яичками птичьими, будет вкусно, — щебетала Сонька, стараясь держаться поближе к Денису, а тот смущался и отводил глаза.

«Ага, видел я, как они рыбу ловили. Мне бы тоже так научиться не грех», — отстранённо думал Валера. Он вспомнил, как дочь лекаря сняла с себя лапти, приподняла подол сарафана и, зайдя в воду по щиколотки, немножко поводила ножкой — и всё. А потом вода буквально закипела у берега от скопившейся рыбы. Она сама приплыла, как дурная, а Дениска бегал и ловил её голыми руками, но не всю, а только ту, которая понравилась Соньке.

— Жаль, картохи нет, — пробормотал он.

— Чай не во Хранции, там всякую лебеду жрут, — хихикнул Рожа и поднял небольшой оловянный стаканчик. — Давайте же выпьем за наше дело!

— Славься, отец! Славься же в детях и делах наших! — поднял свой бокал Олаф Эриксон.

— Славься в предках, славься в потомках, славься в кипучей крови, в коей утонут дерзнувшие оспорить славу твою! — выкрикнул в ответ злой колдун, после чего выпил, а потом попросил остальных не стесняться и поддержать его здравицу.

Потом было много чего весёлого. Выпивали, закусывали, болтали, обстановка была самая располагающая. Олаф вставил Валере недостающие зубы, а тот в качестве благодарности уговорил Рожу выдать Соньке приданое. Колдун долго отнекивался, но в конце концов сдался и выдал из закромов шкатулку, полную драгоценных камней. Правда, потом он захотел играть в кости и по пьяни едва не проиграл всю оставшуюся казну. Так дело едва не дошло до драки, и тогда Валере снова пришлось быть арбитром, всех успокаивать, а вместо казны Олафу отдали Глузда — всё равно его есть не собирались. После этого все присутствующие побратались со слезами и извинениями, а Дениске даже предложили приходить свататься, когда Сонька созреет. Потом