Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

обрастали коркой, привыкали к однообразию пейзажа. Человек ко всему привыкает, вот и мы начинали стойко переносить походные тяготы. Даже настроение из уныло-похоронного стало более-менее нормальным. Знай, только, шагай себе, да жди команды на привал.

К концу первой недели я уже чувствовал себя бывалым ходоком. Тут-то Иваныч и определил меня в квартирьеры, впервые за всё время марша.

— Пойдёшь, Вася, завтра место для ночлега искать. Наша очередь будет, — сказал он мне на вечернем привале. — С Григорием пойдёшь, он за старшего, ещё людей в помощь возьмите. Егорку, вон, да ещё кого-нибудь.

Я несказанно обрадовался. Квартирьеры оставляли ранцы в обозе и шли налегке, с одними только фузеями и парой сухарей на обед. Вне строя, сам себе хозяин, не глотая, в конце концов, пыль идущей впереди колонны. Просто отдых, особенно после долгого марша.

То, что Григория поставили старшим, меня не удивляло, мужик он бывалый, жизнью битый. С тёмным прошлым и некоторыми повадками, которые знающим людям подсказывали — свой боевой опыт он получил отнюдь не в солдатском строю. В попутчики взяли Трифона, на случай, если понадобится грубая сила, Сеньку, который напросился сам, лишь бы покинуть опостылевший строй, и Егорку, как присоветовал капрал. Компания подобралась разношёрстная, но в армии, несмотря на кажущуюся одинаковость, других компаний и не бывает.

Вышли с рассветом, налегке. Сенька предлагал ещё и фузеи оставить в обозе, но мы с Григорием только покрутили пальцем у виска. Пусть мы всё ещё в нашей Прибалтике, но война-то идёт.

Дорога вела через небольшие перелески и поля, мимо убогих чухонских деревень, жители которых захлопывали ставни и недобро косились, завидев нас издалека. Солдат на постое никто не любит, а уж когда поблизости стоит целый полк… Объедят, набедокурят, девок попортят, а напоследок ещё и приделают ноги чему-нибудь ценному. Некоторых наших хоть хлебом не корми, а дай что-нибудь слямзить.

Григорий шёл первым, внимательно поглядывая по сторонам и читая местность по каким-то своим, только ему ведомым знакам. Я тоже посматривал вокруг, вспоминая редкие выезды на охоту с дядькой. Лес я тоже умел читать, пожалуй, даже не хуже Григория, пусть и по-своему. И когда мы на исходе дня углубились в перелесок, подыскивая удобную поляну для ночлега, я почему-то насторожился.

Я даже не понял сразу, почему. Просто почувствовал, что что-то не так, а понял уже потом.

Птицы молчали.

Всю дорогу они сопровождали нас щебетом и пересвистом, а вот теперь затихли, будто их и не было. Сороки всегда трещат, когда видят чужака, а теперь замолкли, значит, там кто-то есть, впереди. Кто-то, кого сорока разглядела раньше нас.

— Стой, — тихо сказал я и тронул Григория за рукав. — Тихо. Кто-то есть впереди.

Григорий замер, прищурился, прислушался. Меня он понял с полуслова, видать, и сам почуял неладное.

— С чего решил? — тихо спросил он.

— Птицы молчат, — ответил я.

Спорить он не стал, коротко кивнул, жестом приказал нам пригнуться. Сенька открыл было рот, но Григорий зыркнул на него так, что наш балагур осёкся и замолчал.

Мы вслушались в тишину, хватило всего пары мгновений, чтобы различить в обычном шелесте крон лишние призвуки. Впереди, в ложбинке, за деревьями, кто-то был. Негромкие голоса, шорохи, потрескивание костра. Лёгкий ветерок донёс до нас запах дыма и табака. Перед нами стоял чей-то лагерь, там, где мы собирались искать место для ночлега.

— Кто это там? — выдохнул Егорка, бледный от страха.

— Счас, посмотрим, — поморщился Григорий, пригнулся пониже и скользнул вперёд, бесшумно, как тень.

Я двинулся следом. Мы подобрались поближе, укрылись за поваленной берёзой и осторожно выглянули. А я порадовался, что одеты мы сейчас в грязно-зелёные кафтаны, а не в ярко-красные камзолы.

В широкой ложбине расположился целый табор, человек десять, может, двенадцать. И одного взгляда хватило, чтобы понять — это не туристы и не геологи. Оборванные, заросшие, одетые во что попало, кто в крестьянском рванье, кто-то в остатках солдатского платья, кто-то в добротном кафтане с чужого плеча. Все при оружии — топоры, ножи, тесаки, рогатины, пара старых мушкетов. Тут же, на краю полянки, паслись несколько лошадей и лежала какая-то поклажа, тюки и свёртки. Добыча, не иначе.

Разбойники. Лихие люди, возникающие в подобные времена везде, как грибы после дождя. Беглые крестьяне, дезертиры, каторжники, всякий сброд, для которого большая дорога становится единственным способом выжить.

Я насчитал одиннадцать человек, шестеро у костра, двое в ленивом подобии дозора, один обхаживал лошадей, ещё двое бездельничали, лёжа на траве. А нас всего пятеро, и из этой пятёрки я мог быть уверен только за себя, Григория и Трифона. Сенька — пустомеля, в драке от него толку мало, Егорка и вовсе сопляк, первый бой для него может стать последним. Так себе расклад.

Григорий медленно отполз назад, я за ним. Мы отошли на безопасное расстояние, собрались в кучку, зашептались.

— Тати, — скривился Григорий.

В его голосе мне почудилось что-то глубоко личное. Он, похоже, эту публику знал не понаслышке, гораздо ближе, чем все мы.

— Десяток насчитал, при оружии…

— Одиннадцать, — поправил я.

— Дык… Уходить надо, наших предупредить? — заморгал Сенька. — Доложим, казаки прискачут, повяжут всех…

— Не успеем, — оборвал его Григорий. — Пока туда-сюда ходим, они уж снимутся и уйдут. С добычей. А добычи-то там добренько, небось с какого-нибудь нашего обоза и снятая. Или с деревни какой.

— А ежели приметят нас? Их вон сколько… — дрожащим голосом спросил Егорка.

Я молчал, пытаясь сообразить хоть сколько-нибудь приемлемый вариант. Положение скверное, впятером на одиннадцать человек… Уйти — упустим татей с награбленным, уйдут безнаказанными, продолжат громить наши тылы, пока мы воюем с пруссаками. Напасть — самоубийство. Только если взять их хитростью, застать врасплох, но и то — рискованно. А ещё у меня промелькнула неприятная мыслишка, что среди этих разбойников могут оказаться наши же бывшие сослуживцы из числа сбежавших, те, кого казаки не поймали и не вернули. Тогда дело вообще дрянь.

— Гриша… А ружья-то у них где? — одними губами прошептал я.

Он осторожно выглянул и присмотрелся ещё раз. Огнестрельного оружия у них видно не было, только топоры и тесаки, оно и понятно. Проезжего купца проще шугнуть топором, нежели палить по нему из ружья, расходуя дорогой дефицитный порох.

— Не вижу, — сказал Григорий.

— Они не знают, сколько нас. Залпом отсюда ударим, из кустов, разом, прозвучит как целый взвод. А потом ещё, и орать погромче, будто нас тут целая армия, — предложил я. — Побегут.

Григорий помолчал, обдумывая мои слова. Прищурился, прикинул расстояние до их лагеря и медленно кивнул. Он даже рот раскрыл, чтобы отдать