Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

всеми положенными оборотами и титулованием, сухим казённым канцеляритом, горячо любимым всеми армейскими начальниками. Солдат отнёс прошение, и его приняли без единого замечания, хотя корявую Прошкину писанину до того завернули дважды.

Слух по батальону прошёл моментально. Выяснилось, что барчук-то пишет не хуже, чем Прошка, да и денег берёт меньше, и заказы потекли полноводной рекой. Прошка бесился, сам снижал цены, косился злобно, но сделать ничего не мог. Даже поговорить со мной наедине не осмелился. Я его даже почти пожалел.

Реванш вышел тихий и скромный, без оркестра и пьедестала, я просто делал своё дело, и делал его хорошо. Меня это полностью устраивало.

Жизнь на зимних квартирах пошла своим чередом, рутинная и однообразная. Выпал первый снег, растаял, выпал снова, опять растаял. Жить можно.

А потом произошло кое-что неожиданное. Меня вызвал к себе подпоручик Клеркер.

Прислал денщика, мол, подпоручик желает видеть рядового Гусева, по делу. Я насторожился, но всё-таки собрался и пошёл, вариантов всё равно особо не было. Про его желание поболтать на досуге я помнил, но справедливо полагал, что это было просто пустой болтовнёй, потому что офицеры проводили досуг в офицерском собрании, а не в компании нижних чинов, и даже такой белой вороне, как Серафим Стефанович, было зазорно общаться с рядовым на личные темы.

Обитал подпоручик на отдельной квартире, как и все прочие офицеры, квартировал у семьи местных пекарей. Когда я вошёл, слюни потекли сами собой от аромата свежего хлеба, но позвали меня сюда не для того, чтобы накормить. Денщик провёл меня в тесную комнатку на втором этаже, где подпоручик Клеркер сидел за столом, заваленным бумагами, и вид у него был крайне замученный.

— А, Гусев, наконец-то… — вздохнул он. — Ты, говорят, грамоте учён? Проходи, садись. Чисто пишешь, без ошибок?

— Стараюсь, вашбродь… — потухшим голосом ответил я.

Какие тебе умные беседы, ишь, раскатал губу, солдат. Сейчас нарежет задач и смоется в офицерское собрание, пить херес и играть в очко на деньги.

— Старание это хорошо… Ну, посмотрим сейчас. Видишь, вся отчётность ротная, на меня сгрузили, — неловко улыбнулся Клеркер. — А писаря-то у меня своего нет. Капитан Ефимку своего не пустил, сказал, мол, ты сам учёный. А я в этой бухгалтерии, как в тёмном лесу плутаю, не моё это… Поможешь? В долгу не останусь.

— Отчего не помочь, ваше благородие, — пожал я плечами.

— Вот и славно. Садись, вместе разбираться будем, — повеселел подпоручик.

Я сел за стол, беглым взглядом прошёлся по вороху бумаг, ведомостей, рапортов, заявок. Ей Богу, лучше уж восемь часов муштры на плацу, чем наводить порядок в ротной документации.

Работали быстро, я разбирал, считал, переписывал начисто, Клеркер диктовал и сверял результаты. Голова у него варила, но не в бухгалтерских делах, тут он и впрямь тыкался слепым котёнком. За работой понемногу разговорились.

— А вот что скажи мне, Гусев, — спросил подпоручик, откидываясь назад на стуле и потирая виски. — Ты ведь и впрямь не из крестьян, верно? Не зря тебя барчуком кличут. Грамоте учён, считаешь быстрей меня, рассуждаешь бойко, говоришь складно. Видно, хорошие у тебя учителя были. Откуда ты такой, да в простых солдатах?

— Из Шадринска, ваше благородие, — попытался я прикинуться валенком.

— А, Бог с тобой, не хочешь — не говори, — махнул рукой Клеркер. — Обидно мне, когда умных людей шагистикой мучают, да в шеренге на штыки гонят. Как подумаю, сколько пользы умный человек на нужном месте принести может, так тоскливо становится, хоть волком вой…

— Вы ведь тоже не на своём месте, ваше благородие? — осторожно спросил я.

— Эх, и не говори… — вздохнул подпоручик. — Война кончится — точно уволюсь. В университет пойду. В Москве в прошлом году учредили. Не слыхал? Профессор Ломоносов добился, а ведь он сам, представляешь, из крестьян! Вот что значит голова светлая…

Я только кивал в ответ. Клеркер хоть и был мне приятен как человек, раскрываться перед ним всё равно не стоит. Да и ни перед кем не стоит. Одной случайной обмолвки может хватить, чтобы навлечь на себя ненужные подозрения, так что улыбаемся и машем, строим из себя дурачка. Ломоносов? Нет, не слышал. Университет? Что-то на иноземном. Я и так уже привлёк слишком много внимания к своей персоне, и ладно, что меня считали просто барчуком, а не кем-либо ещё.

Но поговорить хоть с кем-нибудь не про муштру, водку или баб, а на чуть более сложные темы, хотелось до безумия. Я изголодался по действительно интересным темам, по живому человеческому общению, по грамотной речи и острому уму. В обществе нижних чинов, вчерашних крестьян, я и сам невольно начинал деградировать в интеллектуальном плане.

— А чему там учат вообще, в университете? — простодушно спросил я.

— О, всему! Это же передовая научная мысль! Мне интереснее всего натуральная философия, философский факультет, но учат там ещё и медицине, и юриспруденции, — затараторил подпоручик. — Я, наверное, непонятное говорю? Ты спрашивай, если непонятное.

— Понятное, ваше благородие, — сказал я. — Мы в Шадринске тоже не лаптем щи хлебаем.

— Что за дивный городок, — рассмеялся Клеркер. — Даже и не знаю, где это.

Шадринск, к счастью, уже существовал, и достаточно давно, так что можно было смело говорить сущую правду.

— А в философии что вас больше всего занимает, ваше благородие? — поспешил я переменить тему.

Клеркер оживился, было видно, что и он дико соскучился по учёным беседам. Оно и понятно, когда вокруг одни дубы…

— О, много чего! Процессы химического превращения, механика, физика, астрономия, естествознание… А вместо этого приходится на плацу мёрзнуть, да эти вот… Портянки пересчитывать, — он с отвращением посмотрел на листы бумаги перед собой.

Я тоже вздохнул, рассматривая стопку листов, которая за несколько часов, кажется, не уменьшилась и в половину. Я бы тоже с куда большим удовольствием занялся научными опытами и прогрессорством, а не заучиванием артикула. Мелькнула идея подкинуть Клеркеру пару-тройку наводок на какие-нибудь научные открытия, но я поостерёгся. Да и сама по себе идея ничего не стоит, нужно её проверить, реализовать и представить на суд общественности, а пехотный подпоручик вряд ли сумеет продвинуть науку вперёд так, как это мог бы сделать какой-нибудь профессор.

— И как же вас в пехоту занесло… — пробормотал я чуть тоскливо.

— Известно, как. Папенька отправил, — скривился подпоручик. — Ладно, давай дальше считать, а то шибко тоскливо становится…

Возражать я не стал, понимая, что не выйду отсюда, пока мы не закончим с бумагами. На улице и так уже начинало темнеть.

Мне приходилось понемногу вникать в ротную отчётность, и я начинал видеть, что цифры не сходились. Не потому,