Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Иглой он работал и впрямь умело, ловко, видать, зашивал раны уже не в первый раз. Прошлое у Григория было тёмное, надо думать, и не такое шить приходилось, и себе, и другим. Каждый стежок, однако, вспыхивал болью, и я сильнее прикусывал ремень, мычал, обливался холодным потом, но терпел. Куда деваться, ближайшая поставка лидокаина будет только лет через двести. А анестезию деревянной киянкой я не признавал. Пожалуй, надо было водку всё-таки принять внутрь.

Когда всё кончилось, я вконец обессилел. Уже и не чувствовал, как меня в четыре руки приподнимают и перевязывают чистым прокипячённым бинтом.

— Жить будешь, барчук, — осклабился Григорий, утирая руки. — Коли антонов огонь не сделается.

— Не сделается… — выдохнул я, проваливаясь в тяжёлое забытье. — Чисто шили…

Несколько дней я провалялся в горячке. Не так, как в прошлый раз, и не как валялись при дизентерии, но рана всё равно есть рана, и организм боролся. Меня то знобило, то бросало в жар, рану под повязкой дёргало и тянуло. Артель выхаживала меня как могла, теперь не только один Иваныч обо мне заботился. Кормили, поили, меняли повязку, как я научил, выводили до ветру. Больше всех усердствовали Никифор с Трифоном, и я принимал их заботу как должное.

На поправку пошёл довольно быстро, рана не загноилась и не воспалилась. Чистый шов, чистая повязка, своевременный уход сделали своё дело. Через пару дней жар спал, я смог сидеть, потом вставать, держась за стену или за Трифона. Слабость ещё долго не отпускала, каждое неловкое движение простреливало болью, но самое страшное было уже позади, я выкарабкался, и сделал это сам, без помощи полкового коновала.

Тут-то и выяснилось, что неприятности мои только начинаются.

Потому что разбойник, которого я отпустил с миром, оказался подлее и хитрее, чем я ожидал.

Этот негодяй прямо с утра пошёл к городским властям и заявил, что на него и его товарищей ночью напал русский солдат, пьяный, буйный. Двоих зарезал, а его самого искалечил, изувечил руку так, что работать теперь этот бедолага не может. Они, дескать, мирные горожане, шли ночью по своим мирным делам, а этот озверелый московит накинулся ни с того, ни с сего.

Городской магистрат, состоящий сплошь из немцев, русских солдат не любил, постоем тяготился, так что показаниям этого мерзавца поверили, тем более, что он охотно показывал всем беспалую руку, как доказательство. Два трупа — вот они, налицо, вот живой свидетель. Кто зарубил? Солдат. Стало быть, солдат и виноват.

Городские власти подняли шум, потребовали выдать им виновного, для суда и расправы, по местным законам, а по этим законам мне за двойное убийство грозила в лучшем случае каторга, а в худшем — петля или плаха.

К счастью, выдавать своего солдата городским властям полк не спешил. Одно дело — внутреннее разбирательство, и совсем другое — выдать своего человека магистрату. Это уже вопрос не только порядка, но и престижа. Да и солдата должен судить военный суд, а не гражданский, так что началось долгое и муторное разбирательство, с допросами, показаниями и откровенным сутяжничеством.

Первым на мою сторону встал, как ни странно, капитан Далевский. Узнав о случившемся, он явился ко мне сам, пока я ещё лежал после горячки, и расспросил обо всём в подробностях, въедливо, с уточнениями.

— Значит, первыми окликнули? Серебро требовали? — допытывался он. — Ты, выходит, оборонялся?

— Так точно, ваше благородие, — отвечал я. — Я от подпоручика Клеркера шёл, поздно, в переулке обступили, трое. Серебро требовали, шляпу, ремень, напали, я отбивался. Двоих зарубил, это было. Третьего отпустил, не стал безоружного добивать, не по чести это.

— Зря, выходит, отпустил, — поморщился Далевский. — Он теперь тебя и оговаривает. Однако, то, что ты безоружного отпустил, делает тебе честь, солдат. Я тебе верю. Да и весь полк верит, чего там. Грабители тут… Дело обычное. Москалей тут не жалуют.

То, что я отпустил беззащитного, пожалуй, расположило его ко мне сильнее всего. Да и то, что я выстоял против троих, тоже. Храбрость он уважал. Далевский пообещал стоять за меня горой перед начальством.

Подпоручик Клеркер тоже меня поддержал, он вообще чувствовал себя чуть ли не виноватым в том, что произошло. Он подтвердил под присягой, что я был у него в тот вечер, помогал с бумагами, ушёл поздно, трезвым, и что нападать на кого-то у меня не было ни единой причины.

Даже Морозкин, секунд-майор, прослышав о деле, отнёсся ко мне с сочувствием, через своих людей дал понять, что он на стороне солдата, а не на стороне городских властей, требующих выдать им мою голову.

Короче говоря, полковые офицеры, да и унтеры с нижними чинами, встали за меня все, как один, своего солдата отдавать на расправу магистрату никто не желал. Уж тем более, когда и честь, и здравый смысл были на моей стороне. Казалось бы, надо радоваться, и мне было приятно осознавать себя частью коллектива, для которого я наконец-то стал своим. И свои за меня заступились, не выдали.

Но была кое-какая загвоздка.

Дело о двойном убийстве это не шутка, особенно, когда втянуты оказались городские власти. Дело становилось почти политическим, шумел весь город, и магистрат просто так сдаваться тоже не собирался, используя все возможные рычаги давления. И вышло так, что старшим офицером в полку на этот момент остался премьер-майор Рамзай.

Бессонов укатил обратно в Петербург, едва замёрзла осенняя грязь, Мейендорф уехал в Ригу по срочному делу, и исполняющим обязанности командира полка остался Матвей Лукич Рамзай.

Вот так моя судьба оказалась в руках человека, с которым мы друг друга ненавидели с первого дня. Который приказал выпороть меня за мелкое нарушение формы одежды, который лишил меня награды после боя с разбойниками. Который, я был в этом почти уверен, стоял за казнокрадством, которое я раскопал в ротной документации.

То есть, решение, выдать меня магистрату, судить военным судом или просто помиловать, должен вынести человек, у которого есть повод желать мне не просто наказания или выговора, а смерти, потому что я сам невольно стал свидетелем его махинаций. Чище способа избавиться от свидетеля и не придумаешь, комар носа не подточит.

Знал ли Рамзай, что я раскопал в бумагах? Сказать наверняка я не мог, но он наверняка знал, что я помогал Клеркеру в тот вечер. Хотя даже и без этого одной только старой неприязни хватало. Просто подарок судьбы — законный шанс сжить со свету