Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Я лежал на лавке с распоротым боком, понимая, что рана — это только полбеды. Настоящая опасность ждёт меня не в переулке с грабителями, а в штабе.

Разбирательство подходило к концу, всех свидетелей опросили, показания собрали, городские власти продолжали давить, требуя моей выдачи и ареста. И последнее слово оставалось за премьер-майором Рамзаем.

— Завтра тебя в штаб вызывают, Гусев, — сообщил мне фельдфебель Климов, якобы заглянув проведать. — Господин премьер-майор с тобой побеседовать хочет. Лично.

Я молча кивнул, чувствуя, как холодеют пальцы. Завтра. Завтра человек, с которым мы друг друга ненавидим лютой ненавистью, будет решать, жить мне или умереть. Выдать на расправу чужакам или оставить под своей властью.

Глава 14

Перед походом в штаб меня всем капральством привели в порядок. Артемий даже одолжил мне камзол с кафтаном взамен моих, штопанных. Штиблеты начищены, пряжки сверкают, тесьма и бант белоснежные, хоть сейчас на парад к императрице.

Вот только аудиенция меня ждала совсем не в Зимнем дворце. И не с дщерью Петровой.

Штаб Троицкого полка временно расположился в здании местной гимназии, и до него я дошёл в компании фельдфебеля Климова и сержанта Белова. Перед дверью в кабинет Рамзая мы остановились, и оба осмотрели меня с головы до ног, точно на утреннем осмотре.

— Так, Гусев, сочинять ничего не вздумай, говори, как на самом деле и было, — инструктировал Климов. — Отвечай коротко, когда спросит, без спросу не лезь, перечить не вздумай. Понял?

— Так точно, понял, — кивнул я.

— Ну, с Богом, — напутствовал Климов и сержант постучал в дверь вместо меня.

Изнутри донёсся скрипучий голос премьер-майора, а я почувствовал, как внутри всё смерзается в ледяной комок. Робел, как школьник с невыученным уроком.

— Заходите! — крикнул Рамзай, и сержант Белов распахнул передо мной дверь.

Я зашёл строевым шагом, на негнущихся ногах.

— Ваше высокоблагородие! Рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я, находя спасение в уставных формулировках.

Премьер-майор даже не шелохнулся, погрузившись в бумаги. Я стоял, вытянувшись смирно, и ждал, пока он обратит на меня внимание. Кабинет у него был аскетичный, строгий. Ничего лишнего, белёные стены, стол, пара стульев, массивный шкаф, бронзовые канделябры.

Он наконец отложил перо, сел прямо на стуле, посмотрел на меня внимательным долгим взглядом. Я посмотрел в ответ, точно так же, пытаясь понять, замешан он всё-таки в казнокрадстве или это только мои домыслы.

— Так-так-так… Откуда же ты такой у нас взялся… — медленно проговорил он.

Вопрос был скорее риторический, нежели обращённый ко мне, так что я не стал отвечать. Просто изучал собеседника, нечасто снисходившего до разговора с кем-то из нижних чинов. Холёное породистое лицо, тщательно завитые букли на белоснежном парике, застывшее надменное выражение, словно вырезанное скульптором, идеально чистый мундир. Внешне он мог казаться образцовым офицером, честным служакой, фанатом дисциплины, но вот нутро у него точно было с гнильцой.

— Весь город только о вас и судачит, — хмыкнул он, продолжая меня разглядывать, словно музейный экспонат. — Признаться, на моей памяти такое впервые.

На моей тоже. Но я промолчал снова, помня напутствие фельдфебеля.

— Ты убил тех двоих? Отвечай, — резко произнёс он.

— Так точно, ваше высокоблагородие, убил, — ответил я. — Я защищ…

— Почему третьего пощадил? — перебил он меня. — Он тебе что-то дал? Пообещал? Потребовал?

Я опешил. И в самом деле, прояви я чуть меньше гуманизма, никаких проблем бы не возникло. Трупы нашли бы утром, и на меня никто даже и не подумал бы. Никаких свидетелей случившегося, кроме того грабителя, не было, так что здесь моё слово против его.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, он безоружный был, — сказал я. — Дубинки-то он лишился, вместе с пальцами…

— Вместе с пальцами… — передразнил премьер-майор сварливо. — Вот надо же было… Заварил ты кашу, солдат.

Он встал, стряхнул с мундира несуществующие пылинки, прошёлся по кабинету, посмотрел в окно, за которым белело морозное зимнее утро. По его позе читалось, что он напряжённо размышляет, что же со мной делать.

— У Клеркера в тот вечер что делал? — вдруг переменил он тему, и я снова замер, как кролик перед удавом.

Одна ошибка — и всё. Конец.

Думаю, Климов не зря предупреждал меня ничего не сочинять. Рамзай казался достаточно проницательным и умным человеком, чтобы почуять ложь, даже больше, он наверняка всех заранее подозревает во лжи. Так что придётся обходиться полуправдой.

— Помогал с канцелярией, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Ротные списки переписывал.

Правда? Чистейшая.

Рамзай снова посмотрел мне в лицо, прищурился. Я стоял с самым честнейшим видом, с покер-фейсом, абсолютно ничего не выражающим.

— Допустим… — пробормотал он.

Подозревает? Или знает наверняка и проверяет? Или он вообще не замешан в этих схемах? Я так и не мог определиться. С одной стороны, его положение позволяет воровать в космических масштабах. С другой стороны, он дворянин, педант, фанат строгой дисциплины, установленного порядка и правил.

Мне вспомнились вдруг посадки казнокрадов из моего времени, громкие, с помпой, с конфискацией миллионов в коробках из-под обуви. Рамзай не походил ни на одного из тех жирных негодяев, способных потратить украденное только на золотые унитазы и новые джипы. У Рамзая имелись свои понятия о чести и о том, что правильно. Пусть и несколько извращённые.

— А ведь мы, пожалуй, с тобой ровесники, Гусев, — хмыкнул премьер-майор. — Как тебя по батюшке?

— Василий Петрович, — ответил я.

Рамзай вдруг нахмурил брови, вглядываясь в моё лицо.

— Петрович, говоришь? Ладно… Признаюсь, думал я тебя магистрату отдать, — сказал он, усаживаясь обратно за стол. — Но не простят мне этого, не простят… И магистрат не простит, но эти ладно, весной уже расстанемся. А в полку нам ещё служить и служить…

Я продолжал стоять смирно, дожидаясь окончательного решения.

— Клеркеру с чем помогал — забудь, пусть сам разбирается, — тихо произнёс премьер-майор. — Помогать ему больше не станешь, чтобы тебе по городу ночами не шастать. Магистрату тебя не выдадим. Но и сам не нарывайся больше, а то больно уж не везёт тебе на лихих людей. Понял меня, Василий Петрович?

Сердце пропустило удар. Он, можно сказать, признался сам. Косвенно, но признался. Иначе про помощь Клеркеру и не говорил бы.

— Так точно, ваше высокоблагородие, понял, — произнёс я.

— Ну, раз понял, то ступай, — хмыкнул премьер-майор.

Вышел я, опять же, на деревянных ногах, строевым шагом. Внутри всё бушевало, но внешне я старался сохранять спокойствие. Я даже и не знал, что теперь делать. Рамзай меня спас, но точно не из личной симпатии или благородства, за этим жестом я видел только холодный расчёт. Нам и в самом деле