Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Бандит завопил, а я развернулся и сходу резанул другого бандита по руке. Длинная дубинка упала куда-то в снег вместе с несколькими пальцами. Тесак у меня был наточен до бритвенной остроты.

Бок обожгло резкой болью, третий разбойник меня всё же достал. Он орудовал длинным ножом, чуть короче моего тесака, и я взмахнул крест-накрест, заставляя его отступать назад. Базовые связки с тесаком мы отрабатывали во время долгих экзерциций, пришло время применить их в бою.

Хватило одной обманки, и разбойник повалился наземь с распоротым горлом. Свежевыпавший снег темнел и дымился от крови, я зажал пальцами рану в боку. Вроде неглубокая, но всё равно чертовски больно.

Я ошалелым взглядом посмотрел на мертвецов, на раненого, который сидел на корточках, вжимаясь в стену и баюкая повреждённую руку. Я, пошатываясь, подошёл к нему поближе, приставил клинок к лицу.

— Вас кто послал? — прохрипел я, тяжело дыша.

Кровь выступала под пальцами всё сильнее, голова начала кружиться, по телу разливалась позорная слабость. Но тесак я держал твёрдо.

— Кто… Вас… Послал… — медленно процедил я, прижимая окровавленный клинок к бороде разбойника.

— Никто не посылал, Христом-богом клянусь! Думали, добыча лёгкая, выпивший идёшь! — забормотал разбойник. — Не убивай, прошу тебя, Христа ради, пощади!

Я тяжело дышал, глядя на эту мразь, и боролся с желанием прикончить мерзавца. С одной стороны, оставлять его в живых за спиной было нельзя. Это сейчас он молит о пощаде, но стоит мне отвернуться, как он вонзит нож мне в спину. С другой стороны, это живой человек, живая душа, и я чувствовал — убийство беззащитного что-то изменит во мне навсегда. Уже изменилось, после первого убийства, но там я защищался, а здесь…

— Пошёл отсюда, — выдавил я. — Бегом!

Он не услышал или не понял, пришлось дать ему немного ускорения, ударив клинком плашмя. Только после этого разбойник подскочил и со всех ног помчался прочь, поскальзываясь на свежем снегу.

Я же схватил горсть снега и прижал к ране, а потом заковылял домой, чувствуя, как адреналин потихоньку исчезает, и на его место приходит боль.

До дома сапожника я добрался на одном упрямстве. Бок горел огнём, мокрая насквозь рубаха липла к телу, голова кружилась, ноги заплетались, последние метры вообще пришлось держаться за стенку. Снег, который я прижимал к ране, уже не помогал, а только таял и падал вниз розовыми каплями. Но я всё же добрался до крыльца, толкнул дверь и ввалился внутрь.

Пол вдруг встал на дыбы, вся комната перевернулась и погрузилась в темноту.

Очнулся я уже на лавке, и первое, что увидел — встревоженное лицо Иваныча, склонившегося надо мной, и всю артель, маячащую за его спиной. Мужики гомонили, охали, кто-то светил лучиной.

— Живой, слава те, Христе, — выдохнул капрал. — Кто тебя так?

— Тати… — выдохнул я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Трое… В переулке…

— Везёт же тебе на них, Вася! — воскликнул Сенька.

— Замолчи ты, — оборвал его Иваныч. — Так, Григорий, рану глянь. Кирила, воды согрей. Егорка, дуй за дохтуром, одна нога здесь, другая там.

— Нет! — воскликнул я с такой силой, что все замерли. — Без доктора обойдусь. Сами давайте.

Григорий уже резал на мне рубаху, всё равно её теперь только на тряпки. Камзол с кафтаном вот жалко… Я скосил глаза вниз, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в свете лучины. Рана оказалась длинная, нож, видать, скользнул по ребру, и всё ещё кровоточила, хоть уже и меньше, чем в начале. Ладно хоть кровь шла ровно и медленно, без толчков, значит, крупные сосуды не задеты, иначе истёк бы кровью ещё там, в переулке.

— Глубокая. Но чистая, — заключил Григорий. — Шить придётся. Может, хоть фершала позовём? Побольше нашего-то знает.

— Никакого фершала. Сам зашью, если вы не хотите, — процедил я.

Все переглянулись.

— Да ты что, Вася, — нахмурился Иваныч. — Рана-то серьёзная. Егорка быстро сбегает, Францевича позовёт, немец залатает тебя, как новенький будешь…

— Пошёл он лесом, этот Францевич, он меня угробит, — тяжело дыша, ответил я. — Сами давайте. Я скажу, что делать.

Карл Францевич, конечно, после эпидемии и истории с «целебным эликсиром» немного пересмотрел свой подход к лечению солдат, но доверять ему свою жизнь я всё равно не собирался. К тому же, полковой дохтур — человек, близкий к штабу, к начальству, а мне сейчас внимание начальства совсем ни к чему. Мало того, что за ночную поножовщину меня по головке не погладят, так и опасное знание об изнанке ротных закупок никуда не делось. Чем меньше обо мне знают наверху, тем дольше я проживу, лучше будет, если об этом эпизоде вообще никто не узнает.

Хотя всё равно узнают. Артели своей я доверял, но болтунов тут тоже хватало.

Иваныч с Григорием переглянулись, посмотрели на меня.

— Ну давай, сказывай, — крякнул Тимофей Иваныч. — Ты и впрямь в лекарских делах-то поболе иного фершала разумеешь.

Так что я принялся командовать собственным лечением, благо, голова ещё соображала, несмотря на общую слабость.

Почему-то вспомнилась история, как на антарктической станции один хирург сам вырезал себе аппендицит, читал где-то или смотрел. А тут даже не полостная операция, а всего лишь длинный порез.

Первым делом — организовать чистоту, ладно хоть с кипячёной водой проблем не было. Велел вскипятить два ведра, в одном — иголку с ниткой, бинты для перевязки, в другом — просто запас воды, промывать рану. Иголку ещё и на огне прокалить приказал, а Григория заставил долго мыть руки с мылом.

— Ишь ты, привередливый какой… — ворчал он, но указаниям следовал беспрекословно, в вопросах медицины мой авторитет в артели находился на недосягаемой высоте.

Доходило до того, что с вопросами и жалобами шли ко мне, а не к полковому доктору. Теперь я пожинал плоды своей прежней помощи. Не зря помогал, выходит.

— А водка есть? — спросил я.

— Во фляжке есть, на пару глотков, — сказал Григорий. — Выпить хочешь, что ли?

— На рану плеснёшь, перед тем, как шить, — распорядился я.

Будь у меня спирт, я бы и рану промыл спиртом, а так пришлось обмывать края кипячёной водой, аккуратно промакивать тряпочкой, удаляя лишнюю кровь, которой и так уже натекло, как с доброго порося.

— Повезло тебе, Вася, что ножик острый был, гляди, края какие ровные, — сказал Григорий.

— Давай зашивай, — выдохнул я. — Стежки частые, края вместе своди…

— Уж этому-то не учи, — фыркнул он. — Держите его, мужики, чтоб не убежал…

Трифон навалился мне на ноги, Сенька с Никифором схватили за плечи, Кирилл держал лучину и бормотал молитву. Григорий плеснул остатки водки на рану, и я выгнулся дугой от жгучей боли. В