Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Немолодой длинноусый казак оглядел поляну цепким взглядом. Трупы в драных лохмотьях, мы, чумазые и растрёпанные. Он опустил пику.

— Тати, значит… — хмыкнул он, ловко выскакивая из седла. — Ну вы, пехота, даёте… Сами-то целы? Сколько было их?

— Целы, целы… — сказал я. — Пятерых положили, остальные шестеро в лес убегли.

Царапины и ссадины я не считал. То, что мы вообще обошлись без убитых и раненых, можно было объяснить только чудом.

Казаки переглянулись, посмотрели на нас по-новому, с уважением во взгляде. Пятеро против неполной дюжины — расклад достойный. Есть чем похвастаться в кабаке или у костра.

— Пятерых? — вскинул брови усатый казак. — А вас тут… Пятеро и есть. Ну, пехота, ну, храбрецы… Так, а вы, казачки, чего встали? Живо по следу, пока далеко не ушли!

Часть казаков с гиканьем и свистом умчалась в лес, добивать беглецов. Усатый остался, прошёлся по поляне, оглядывая добычу властным хозяйским взглядом. Ну, конечно, куда без этого.

— Ну что, пехота? Дуван дуванить будем? — улыбнулся он, поддевая носком сапога свёрток с сукном. — По справедливости.

Я усмехнулся. Понятия справедливости у нас наверняка сильно различались, но поделать мы с этим ничего не могли.

— Так мы же их положили-то! Наша добыча! — возмутился Сенька.

— Ваша, ваша, как же, — закивал казак, поглаживая длинные усы. — Так ведь и мы подоспели, считай, вовремя. В лес татей погнали, а если бы они вернулись, да из засады по вам ударили? То-то же, пехота.

Аргументация так себе, сильно притянутая за уши, но спорить с полувзводом казаков — идея глупая. Григорий понял это раньше всех, примирительно поднял руки и улыбнулся, чуть фальшиво, но заметил это только я. Не стоит лезть на рожон из-за куска некрашеного сукна.

— Дело говоришь, казак, — сказал он. — Делим, по справедливости. Вот это барахло вам, мелочь нам. За вас лошади тащат, а нам на горбу это всё переть.

Усатый довольно закивал, оценил, что мы не стали упираться.

— А лошадок? Добрые вроде лошадки-то…

— Пополам, — твёрдо заявил я, не желая уступать. — Трёх забирайте, двух нам оставите, и поклажу на них.

Поторговались, поспорили ещё немного, скорее ради самого процесса, а не ради скудной добычи. Казакам досталось сукно, большая часть лошадей и тюки покрупнее, а нам — вся наличная мелочь, несколько ножей, одна тощая лошадь и кое-что из мелкой поклажи. Трифон так и вовсе вцепился клещом в большой медный котелок, затребовав его себе лично. Отдали ему, без разговоров.

Но впечатление от дележа добычи осталось не самое приятное. Несправедливость жгла изнутри, обидно, кровь проливали мы, а все сливки собрали подоспевшие на всё готовое казаки. Но так уж устроен мир. Сильный берёт, слабый довольствуется остатками и объедками. А впятером против полувзвода мы ничего бы не смогли сделать. Положили бы нас рядом с татями, сказали бы, что это разбойники нас завалили, и вся недолга. На марше никто и разбираться не стал бы. А так разошлись по-доброму, пожав друг другу руки.

— Бывайте, пехота, авось ещё свидимся, — сказал усатый, поднимаясь в седло. — Сидором меня звать, Перфильевым.

— И вы бывайте, казаки, — махнул рукой Григорий.

Казаки умчались вместе с разбойничьими лошадями и нашей добычей, а мы остались на поляне.

— Ну, мля, стервятники… — процедил Григорий им вслед и сплюнул на траву. — Ладно, живы остались, и то хлеб…

Даже и не поспоришь. Живы, здоровы — уже хорошо. Я снова покосился на трупы, раздетые и сложенные чуть в стороне, и желудок вновь сжало болезненным спазмом, но я сдержался. Сколько их будет ещё на войне, этих трупов. Гораздо больше, чем мне хотелось бы.

Полк подошёл часа через два, когда солнце начало клониться к закату. Колонна выползла из перелеска, растянувшись по дороге, усталая, пыльная, и принялась вставать на ночлег, на этой же поляне и рядом с ней. Ну, хоть место подыскали, с этим управились.

Весь полк на поляне, само собой, не помещался, да и место было так себе, но здесь был ручей, а значит, и чистая вода. Да и готовые разбойничьи кострища пригодились. Нестроевые принялись разводить дополнительные костры и ставить палатки, обустраивать лагерь ещё на одну ночь. Но первым делом им поручили закопать трупы, пока они не начали вонять. Об этом я напомнил им отдельно, а Иваныч меня поддержал, и мертвецов зарыли чуть в стороне, в общей неглубокой могилке, без креста и отпевания.

Новость о нашей стычке облетела полк мгновенно, обрастая небылицами. К отбою уже выходило, что мы перебили едва ли не сотню разбойников, и не просто разбойников, а прусских разведчиков, Трифон открутил кому-то башку голыми руками, а я заставил всех драться строго по артикулу. Я устало отмахивался от расспросов, отшучивался, но на душе было погано. Геройство геройством, а перед глазами так и стояло бородатое лицо того доходяги в сером армяке.

А потом нашим подвигом заинтересовались офицеры.

Первым прискакал Далевский, наш ротный. Спешился, оглядел поле боя, вернее, его остатки, выслушал доклад Григория, требуя рассказ во всех подробностях. На его лице даже промелькнуло что-то вроде сдержанного одобрения, смелость он уважал.

Мы построились перед ним в одну шеренгу, и он прошёлся, заглядывая в наши лица.

— Ну, орлы, — хмыкнул он.

Эта скупая похвала для него, пожалуй, была верхом восхищения.

Следом подъехали ещё двое.

Премьер-майор Рамзай, командир нашего батальона, мой давний недруг, при виде которого у меня сами собой заиграли желваки, и подпоручик Клеркер, один из субалтерн-офицеров нашей роты, чудаковатый малый, про которого болтали, что он спит и видит, как бы уволиться из армии и заняться наукой. С Клеркером мы почти не пересекались, но он был мне любопытен, как один из немногих офицеров, которых нельзя было назвать деревянными по пояс.

Далевский ввёл обоих в курс дела, пересказал доклад Григория почти дословно, без утайки. Клеркер поглядывал на нас с интересом, а вот премьер-майор — с обычным своим презрительно-надменным выражением, будто ему под носом мазнули дерьмом.

— Похвальная отвага! — воскликнул Клеркер, когда ротный закончил. — Право, господа, этих людей следует поощрить, хотя бы лишней чаркой водки.

Я невольно почувствовал симпатию к этому всклокоченному поджарому немцу, похожему на гончую собаку. Могут же по-человечески некоторые, и этот вот сообразил, что за такое не грех и наградить.

Но командир батальона был, разумеется, иного мнения.

— Поощрить? За что? — фыркнул он. — За нарушение установленного порядка квартирьерской службы?

— Что же они нарушили, господин премьер-майор? — удивился Клеркер. — Они же защищались.

— Им была поставлена задача, — сухим недовольным тоном отчеканил майор. — Подыскать