Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

ещё служить и служить в полку, и офицеры просто не поняли бы, выдай он меня магистрату. Но и намёк был предельно понятен. Молчишь, значит, живёшь дальше. Нарываешься — сам виноват.

— Ну что? — выдохнул фельдфебель, едва я закрыл дверь кабинета за собой.

— Не выдаст, — сказал я пересохшими губами.

— Фу ты, ну ты… — чертыхнулся Климов. — Я уж думал, всё, пропал солдат…

Я сумел только покачать головой.

— Разве можно, своих-то выдавать… — сказал Белов.

Суд в итоге закончился ничем.

То есть, для меня он кончился благополучно, алиби моё подтверждал подпоручик Клеркер, офицер и дворянин, и против такого слова неудачливого ночного грабителя не стоили ничего. Меня оправдали, целиком и полностью.

И тут я понял, почему именно. Рамзаю просто не нужна была шумиха вокруг меня. Долгие разбирательства, разговоры, может быть, даже проверки с ревизиями, кто-то любопытный наверняка бы докопался до того же, до чего и я. Так что Рамзай не дал этому делу ход, влепил формальный выговор за нарушение распорядка и отпустил.

Так что особой радости от того, что всё благополучно разрешилось, у меня не было. Только новая головная боль.

Я так и не мог решить, что делать с раскопанной тайной.

Теперь передо мной лежали два пути, и оба скверные. Трусливо спрятать голову в песок, забыть всё, как страшный сон, как мне и советовал премьер-майор. Либо же копать дальше, разобраться, кто ворует, собрать доказательства, предоставить их… А кому? Рамзаю, который сам — главный подозреваемый? Бессонову, Мейендорфу? А поверят ли они слову простого солдата? И доживу ли я вообще до этого момента?

Здравый смысл упорно твердил — забудь всё это, в армии воровали, воруют, и будут воровать, независимо от того, воюют сейчас каменными дубинами, фузеями или ядерными снарядами. Но что-то внутри не давало мне просто так взять и отступить. Не благородство, скорее, простое упрямство, злость. Отвернуться было бы правильно. Но я просто перестал бы себя уважать.

Так что я решил сначала прощупать почву, разузнать всё, осторожно, издалека.

Это оказалось несколько сложнее, чем я думал. Поначалу я долго ходил вокруг да около, расспрашивал солдат, унтеров, как будто бы на отвлечённые темы, но к сути вопроса приблизиться не удавалось.

В итоге плюнул на приказ комбата и снова напросился помочь Клеркеру. Тот только обрадовался — скучная рутинная бухгалтерия его тяготила, подпоручик тянулся к более возвышенным материям. И, сидя над бумагами, я понемногу закидывал удочки.

— Ваше благородие, а вот тут не сходится, — в конце концов я начал уже прямо тыкать подпоручика носом. — По старому списку выдано будто бы. А ведь полк-то меньше стал.

— Да? Ну ты поправь, значит, ошибка закралась, видать, — рассеянно пожимал плечами он.

И всё. Ни тени подозрения, ни намёка на то, что он понял, о чём речь. Я пытался и так, и этак, про фураж, про амуницию, уже и до денег дошло, но всякий раз натыкался на искреннее непонимание. Серафим Стефанович витал в облаках, и скучные ряды цифр приводили его в уныние. Он смотрел, но он не видел.

С одной стороны, это хорошо, Клеркер совершенно точно чист, ни в чём не замешан. С другой стороны, толку от него — как с козла молока. Такой союзник мог даже навредить, так что посвящать его напрямую нельзя. Подпоручик был честен, но болтлив и неосторожен, и одно неверное слово может подвести нас обоих под монастырь.

Так что попытка добиться помощи от подпоручика закончилась ничем. Я остался один на один с этим опасным знанием, без союзников и веских доказательств, и, немного поразмыслив, решил пока затаиться, отложить это дело на потом. Не забыть, как приказывал Рамзай, а просто отложить. До лучших времён.

Вместо этого я принялся за учёбу.

Как только бок зажил и на месте раны остался только длинный белесый шрам, я насел на Григория. Уж кто, а он знал толк в поножовщине. Стычка с грабителями показала мне, насколько я уязвим, и мне это не нравилось, значит, это нужно было исправить как можно скорее, и лучшего времени, чем зимовка с её вынужденным бездельем, даже и представить было нельзя.

— Научи меня, Григорий, ножом работать, — потребовал я. — Ты умеешь, я видел.

Григорий поднял на меня тяжёлый взгляд, помолчал.

— А тебе-то зачем? Ты, вон, головой воюешь, — хмуро произнёс он.

— Чтобы снова зашивать не пришлось, — сказал я. — В долгу не останусь.

Он был одним из немногих в роте, кто вообще никак не пользовался моими услугами. Писем никому не писал, за оружием своим следил сам и вообще не любил, когда кто-то другой трогает его фузею или тесак. Так что отплатить мне ему было нечем, разве что деньгами, но и денег ему хватало.

— Ну пошли, воин, покажу кой-чего… — хмыкнул он.

Взялся он за меня всерьёз, без всякой жалости, гонял до седьмого пота на заднем дворе, показывая, как правильно стоять, как держать нож, как бить исподтишка. Как использовать всё, даже самые подлые методы — удар в колено, песок в лицо.

— Забудь ты всё, это тебе не экзерциции! — рычал он, снова бросая меня в снег. — Тут правил нет, либо ты убьёшь, либо тебя, и лучше бы — первым ударом! Насмерть бей, сразу же, про жалость забудь!

Жестоко, но действенно. И я впитывал эту науку, как раньше впитывал основы сопромата.

Взялся я и за шпагу. Настоящему благородному фехтованию, дестрезе и другим техникам, учились офицеры. Но кое-какие азы можно было перенять и нижним чинам, благо, умельцев хватало. Тут мне помог старый фельдфебель Климов, который, узнав, что я целыми днями пропадаю на заднем дворе, отрабатывая приёмы и удары, проникся ко мне неожиданной симпатией. Видать, нечасто ему попадались рекруты, добровольно желающие освоить ратное дело.

Служить он начинал чуть ли не при Петре Великом, и различных уловок и ухваток знал великое множество, так что он в какой-то момент просто пришёл ко мне на задний двор и молча глядел, как я колю тесаком мешок, набитый соломой.

— Локоть далеко выставляешь, — через пару минут наблюдений сказал он. — Смотри, как надо.

И показывал, скупо, точно, пользуясь своим полувековым опытом. Как держать клинок, как двигаться, как беречь себя в свалке боя, когда строй ломается и уже нельзя опереться на плечо товарища. Я слушал и мотал на ус.

Так и потекли короткие зимние дни. С утра — служба, муштра, наряды, с вечера — учёба и мелкие подработки. Я не щадил себя, понимая, что тяжело в учении — легко в бою, чем больше пота