Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

полной готовности к выступлению, смотр походного снаряжения через два дня, после того, как дороги придут в норму — выступаем. Куда — не сказал, но нам знать и не положено, наше дело маленькое.

Строй выслушал всё молча, только по рядам прокатился едва слышный вздох, не то облегчения, не то разочарования. Зимние квартиры утомили всех.

После развода Иваныч поглядел на голубое небо без единого облачка, на липы, на которых уже начали распускаться молодые листочки. А потом поглядел на нас, на своё капральство.

— Ну всё, робятки, — сказал он. — Отгуляли зиму.

Глава 16

Смотр перед выступлением прошёл как по маслу. У меня всё было готово ещё с осени, образцовый порядок во всём, как в аптеке. Я отправлялся на войну, и отчаянно хотел на этой войне выжить, а потому делал всё возможное, чтобы проскочить целым и невредимым.

От шальной пули или осколка нашитые бирки и блестящие пряжки меня не спасут, но старая солдатская аксиома гласила, что солдат без бирки — что баба без дырки, и я старательно наводил порядок в своих вещах и амуниции, так что ни Климов, ни сам капитан Далевский не смогли ко мне прицепиться.

А вот остальным досталось на орехи, особенно от фельдфебеля, который вдруг сделался особенно лютым, видимо, в преддверии боевых действий.

Солнце порой пригревало уже почти по-летнему, и в мае тысяча семьсот пятьдесят седьмого года Троицкий пехотный полк выдвинулся на соединение с другими частями.

Как водится, под звуки оркестра, гордо вскинув головы, печатая шаг по мостовой. Девушки, конечно, в воздух лифчики не бросали, но провожали горестными вздохами, а то и со слезами на глазах. За время пребывания на зимних квартирах многие бравые парни закрутили с местными вдовушками и девицами. Были и у меня несколько возможностей, но вся энергия уходила на тренировки. Банально не до того.

Прошли через всю центральную улицу, с тяжёлыми ранцами за спиной и фузеями в руках, под звуки марша и барабанный бой. Прощаться с этим лифляндским городком оказалось труднее, чем я думал, за полгода я успел обжиться здесь, привыкнуть к местному говору, обзавестись знакомствами, кое с кем даже подружиться. Герр Шустер даже бесплатно подлатал обувь всей нашей артели перед маршем. Мы ему тоже помогли с мелким ремонтом дома, так что были в расчёте, но всё равно — приятно.

Перед самым выходом меня завалили работой сослуживцы. Тому почини, этому письмо домой напиши, прошение, рапорт или ещё что-нибудь. Всё, как обычно, в последний момент, в жуткой спешке, срочно, как будто у нас и не было почти восьми месяцев на все эти дела.

Никому не отказывал, деньги перед походом совершенно не лишние, учитывая, что маркитантки взвинтят цены, едва мы отойдём от города хотя бы на версту. Но порой работал и бесплатно, за спасибо или за будущую услугу, так, например, Никодиму снова написал письмо на малую родину, а Трифону полностью заменил сломанный замок на фузее, так, чтобы ему не влетело от унтеров.

Никодим в своём письме даже упомянул меня, что удивительно. Дескать, вот, настоящий друг, старший товарищ, и он даже немного стеснялся, пока это диктовал. Мне, пожалуй, было приятно такое слышать.

И теперь мы топали с ним плечом к плечу к городским воротам. Настроение почти у всех было приподнятое, бодрое, а вот у меня — не очень. Потому что в ночь перед выступлением случилось кое-что, что я потом ещё долго невольно вспоминал.

Спать легли рано, отбой сыграли ещё засветло, потому что подъём, наоборот, планировался ранним, но сон почти никому не шёл. Вся артель ворочалась, вздыхала, кто-то шёпотом разговаривал, кто-то в десятый раз укладывал ранец. Последняя ночь под крышей, у печки, потом будет только сон на земле и небо над головой. В лучшем случае — палатки.

И тут где-то за окном закричал сыч. Совсем близко, может, на нашей же крыше.

Звук этот, пронзительный, надрывный, ни с чем не перепутать, будто бы кто-то плачет по покойнику со всем отчаянием одинокой вдовы. Сыч голосил, как в последний раз, и разбудил даже тех, кто всё-таки сумел уснуть.

Изба замерла на миг, а потом солдаты начали садиться, осеняя себя крестным знамением.

— Ох, свят, свят… — пробормотал Никодим, мелко и часто крестясь. — Быть в доме покойнику… По мертвецу кричит…

— Типун тебе на язык, дурачина, — сердито проворчал Косой.

— Он, может, по хозяину плачет, — выдал Сенька. — Да и домов-то здесь не один десяток. Может, и не к нам это вовсе.

— Дурак ты, Сенька, — проворчал Григорий. — Примета дурная. Это ж надо, перед самым походом…

— А ну, раскудахтались, бабы! — зарычал Иваныч в темноте. — Спать ложитесь, не то будет вам примета!

Но сыч продолжал кричать, и в доме висело тягостное, суеверное молчание, уничтожающее боевой дух на корню. Я лежал, слушал, и наконец не выдержал.

— Да ладно вам, братцы, — сказал я нарочито бодрым голосом. — Это сыч домовой, он мышей ловит, а не по мертвецу рыдает. Весна, он весной себе подружку ищет, зовёт так. Вон как разорался-то, героя из себя строит, мышелова, точно Сенька перед городскими девками.

В темноте прокатились сдавленные смешки. Сенька и впрямь всю зиму только и делал, что распушал хвост перед хорошенькими вдовушками и девицами. Герру Шустеру повезло, что он жил бобылем, не то его жене пришлось бы туго.

— Да ну тебя, Василий, — обиделся Сенька.

— А почём знаешь, что он так подружку зовёт? — спросил Егорка.

— Так я с детства птиц наблюдаю, — ответил я. — Сыч — птица полезная, мышей душит почище иной кошки. А приметы ваши — бабкины сказки. Спите лучше.

Сработало, артель мне поверила. Моё всезнайство, спокойное, высказанное уверенным тоном, успокоило народ не хуже пустырника с валерианой. Поворчали немного, да начали укладываться обратно, а сыч покричал ещё немного и умолк. То ли полетел на охоту, то ли нашёл наконец подружку.

А я лежал без сна и думал, что всё-таки соврал насчёт приметы.

Пусть сыч и не при делах, у меня своя примета, и зовётся она — Гросс-Егерсдорф. Август, кажется, возле прусской деревни на нашу армию нападёт вражеская армия, подловит на марше. Пруссака здесь боятся, армия Фридриха пока что кажется непобедимой. Да, Гросс-Егерсдорф станет первой победой над пруссаками, но всё равно — кровавой и, что самое обидное, бесполезной. Апраксин уведёт войска назад, бездарно сливая все достижения, русская кровь будет пролита зря.

А крови будет пролито много. И я более чем уверен, даже в нашей артели будут потери.