Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

По вечерам, как обычно, разводили костры, варили кашу, а Сенька без умолку травил байки про то, какие в Пруссии девки и какое там пиво, хотя сам ни того, ни другого сроду не видел. Косой изредка напевал песни, Никодим читал вслух Псалтырь, тихо, для себя, но вокруг него неизменно собиралась небольшая компания, просто послушать. Я тоже слушал, под его размеренный говорок хорошо думалось.

Куда отправился полк — уже не спорили, было и так понятно, в Пруссию. К морю, к границе. Бывалые солдаты по вечерам делились боевым опытом у костров, рассказывали про то, каков пруссак в бою, пересказывали слухи и истории. Про то, как Фридрих наподдал австриякам при Лобозице осенью, про то, как Фридрих побил цесарцев под Прагой и обложил город, про его прошлые победы над саксонцами и поляками, и так далее. Прусский король считался непобедимым, чуть ли не новым Македонским, и разговоры эти изрядно подкашивали боевой дух.

— Ну, братцы, рано вы горюете, — весело подначивал я. — Как прадеды наши немцев били, так и нам пора пришла, а что мы, пруссаку не наподдаём, что ли?

— Эх, нет, Вася, у них наука военная, — мрачно отвечал Андрейка Косой. — Передовая наука-то.

— Нешто мы головой под лавку родились? На каждую хитрую задницу найдётся хрен с винтом… — скалился я, пытаясь хоть как-то взбодрить людей.

Вроде помогало. Но я знал, что лучшим лекарством от этой робости и неуверенности будет только победа, чтобы все увидели, что пруссаки — это не чудо-богатыри, а такие же люди из плоти и крови, только говорящие по-немецки. И дерутся они ничуть не лучше других.

Собственно, Фридрих против настоящего противника-то и не воевал. Австрийцы — вояки никудышные, саксонцы и прочие цесарские княжества тоже. Прусский король выбрал себе один излюбленный тактический приём, и этого пока хватало, чтобы побеждать, а приём этот назывался — косая атака. Упорно бить во вражеский фланг. А если человек использует только один приём для драки, нет никаких проблем подобрать к нему ключик и свести преимущество в ноль.

Через три дня марша мы вышли к границе империи.

Ничего особенного, мелкая речушка в ольховых кустах, бревенчатый мостик, пограничная застава перед мостом. Караульная изба, эрзац-шлагбаум из верёвки, да полосатый столб с потемневшим от времени двуглавым медным орлом. Дорога за мостом продолжалась точно такая же, и всё-таки — другая. Чужая.

Колонна подтянулась, сжалась, и начала пересекать границу, рота за ротой, обязательно шагая вразнобой. Пограничники — инвалиды, отставники, стояли навытяжку, провожая нас не то завистливыми, не то жалостливыми взглядами.

Формально за речкой была ещё не Пруссия, Курляндское герцогство, где формально правил ландтаг в отсутствие непосредственно герцога, но фактически слушался он приказов из Петербурга. Прусская земля лежала ещё дальше, в нескольких переходах на запад, но для меня черта прошла здесь, под двуглавым орлом. Кончилась империя, кончился тыл, кончилась спокойная, мирная жизнь. Дальше будет война, как её не назови.

Я вступил на мост в общем строю, скользкие брёвна гудели и качались от наших шагов. Внизу безымянная речка мерно несла свои воды к Балтике, серая трясогузка качала хвостом, сидя на мокрых камнях, и им не было никакого дела до европейской политики, большой войны и императоров.

Колонна пошла дальше, на юго-запад, к чужим рубежам. Впереди лежала Пруссия. И Гросс-Егерсдорф.

Глава 17

За речкой пошли уже по-другому. Нет, в целом ничего не изменилось, впереди точно так же ехали верховые, обозы тянулись сзади, изменилось только ощущение. Даже местность тут была точно такая же, как на нашей стороне, те же поля, те же перелески, такие же чухонские деревни. Но ощущение смутной тревоги не покидало ни на минуту, пусть даже непосредственно в прусские земли мы ещё не зашли. Всё равно местность считалась враждебной, чужой.

Теперь уже все, как один, не выпускали оружия из рук, а порох и патроны берегли от сырости так, будто они были сахарными.

Даже полковничья карета передвинулась из арьергарда ближе к середине колонны, его высокоблагородие полковник Бессонов предпочёл дышать дорожной пылью, лишь бы не подвергать себя опасности. Его даже никто не осуждал. Добрая половина офицеров на его месте поступила бы так же.

Курляндия… Владения Бирона, прежде всесильного регента, а теперь опального ссыльного. Будущая Латвия, но сейчас латыши были тут, по большей части, бесправными деревенскими жителями, крепостными у своих хозяев-немцев, потомков крестоносцев. Мы проходили через латышские деревни, нищие и убогие, даже по меркам русских крестьян, нас провожали неприязненными напуганными взглядами из-за прикрытых ставень.

Само собой, ничего не жгли и не грабили, не было нужды, да и тратить на это время ни к чему. Полк двигался к Либаве, на соединение с осадным корпусом генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора, чтобы оттуда двинуться уже на Мемель. И первая операция летней кампании пятьдесят седьмого года началась в полнейшей неразберихе и хаосе, командир корпуса находился в Петербурге и приказы отдавал по переписке, его заместитель, генерал Броун, службой пренебрегал и организацией похода не занимался.

Это должна была быть совместная операция армии и флота, и флот вышел раньше, а вот армия запаздывала, и мы вынуждены были теперь идти форсированным маршем.

Вскоре первоначальная тревога схлынула, как и не было, привыкли. В сущности, потому что эти земли от лифляндских ничем не отличались, всё такие же болота и перелески. За границей всё было, к удивлению многих молодых, точно так же, как и дома, и пушки пока молчали, а главной опасностью на марше пока оставались сбитые ноги.

В одном переходе от Либавы пришлось остановиться, дорога оказалась запружена обозами Черниговского и Вятского полков. Бардак, самый натуральный бардак, но восприняли мы это философски. Значит, привал на этот раз будет подольше.

Осадный корпус состоял из трёх бригад, и наш полк влился в третью бригаду под началом генерала фон Трейдена. Засилье иностранных фамилий на руководящих постах меня порой удивляло и поражало, любой авантюрист, не добившийся на родине ничего значимого, мог приехать в Россию, и тут на него смотрели бы как на светоч разума. Пресмыкание перед немцами и англичанами меня дико бесило, но так уж тут повелось со времён Петра, если не ещё раньше. Нет пророка в своём отечестве, будем призывать чужаков-варягов.

Остановились в небольшом березняке, задержаться предстояло как минимум на несколько часов, и некоторые бывалые солдаты умчались искать знакомых из других полков. Тайком, самовольно, делая вид, что просто пошли до ветру. Но всем хотелось перекинуться хоть парой слов со старыми знакомыми и сослуживцами, узнать