Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

костра профос с конвоем провёл двух солдат Вятского пехотного полка, взятых с поличным. У одного сыскались золотые бабьи серьги, у другого — серебряные ложки, и наутро их обоих прогнали через строй. Безразличное вжиканье шпицрутенов и сдавленные стоны возвращали меня к неприятным воспоминаниям, и я не смотрел на экзекуцию, хотя приказано было смотреть. Но внушение было понятное, приказ насчёт грабежа оказался не пустым звуком.

Внушение, похоже, дошло только до меня.

На следующей днёвке полк встал на окраине большой полупустой деревни, и я, по своему обыкновению, пошёл смотреть колодцы. Пригодна ли местная вода для питья и не накидали ли в колодец местные жители какой-нибудь гадости. Возле крайнего двора меня окликнули.

— Вася! Вась! Погоди! — зашипел знакомый голос, и я обернулся, глядя, как из-под плетня вылезает Никифор с мешком в руках.

Мешок шевелился. И тихонько гоготал.

— Ты где это взял? — тихо спросил я, заранее зная, каким будет ответ.

— Купил! — сказал Никифор с самой честной из своих улыбок.

Договорить он не успел. Из-за угла, как чёрт из табакерки, вылетел прапорщик Жохов с двумя усталыми патрульными за спиной. Молодой Яков Андреич за время похода полюбил охоту за нарушителями, и, кажется, такую возможность упустить попросту не мог. С патрульными мы обменялись едва заметными кивками, перед прапорщиком вытянулись смирно.

— А ну, стоять! Это у вас что? — Жохов ткнул пальцем в мешок.

Пернатая сволочь возмущённо загоготала, и Никифор неловко попытался завести мешок за спину.

Никифор побледнел и открыл рот, набрал воздуха, чтобы наплести какой-нибудь ерунды с три короба и загреметь под раздачу. Я незаметно, но ощутимо ударил его локтем в ребро.

— Гусь, вашбродь! — гаркнул я Жохову в лицо. — Куплен за две копейки у местной жительницы! Дозвольте доложить, хозяйка гуся продала, а сама ушла, к родне, надо полагать!

— Такточн, ваше благородие, за две копейки! Больно гусь хорош! — подключился Никифор.

Жохов прищурился, поглядел на меня, на Никифора. Не верил ни на грош, но и предъявить нам нечего. Хозяев нет, потерпевший сидит в мешке и гогочет. На лице юного прапорщика ясно было написано желание гуся конфисковать, а нас — наказать, но честно купленное не конфискуешь, да и наказывать нас, по существу, не за что.

— Смотрите у меня тут… — фыркнул Жохов. — Поймаю на грабеже — три шкуры спущу. Шагом марш в роту!

И ушёл дальше выискивать правонарушения, злой, как доберман.

— Две копейки, значит, — хмыкнул я, когда прапорщик и его сопровождающие скрылись за поворотом. — Веди, показывай, где брал.

— Да ты чего, Вась! Вот те крест, двор пустой был! — заёрзал Никифор. — Всё одно гуся или казаки бы спёрли, или ещё кто!

— Веди, говорю, — упрямо сказал я.

Двор и правда на первый взгляд показался брошенным. Двери распахнуты, во дворе беспорядок, словно хозяева уходили в спешке, хватая только самое необходимое. Вот только на печке обнаружилась глухонемая старуха в белом чепце, злобно буравящая нас маленькими глазками. Я попытался заговорить на русском, на немецком, но ничего не вышло, и в итоге я просто положил на стол две копейки, которые выгреб из кармана. Взгляд старухи немного потеплел, и я счёл нашу сделку удавшейся.

— Сдурел? — ахнул Никифор, будто я эти копейки забрал у него из заначки. — Деньгами разбрасываешься? Ей всё одно со дня на день помирать!

— Гусь теперь точно купленный, понял? В точности как я Жохову доложил. А ты мне теперь две копейки должен, усёк? — тихо сказал я.

Никифор простонал что-то невнятное, ещё крепче прижимая к себе мешок.

Зато вечером артель ужинала жареным гусем. Ощипали, выпотрошили, зажарили над углями, и Тимофей Иваныч делил на всех, по-честному, по-братски. Сожрали всё, обглодали до последней косточки, а вытопленным жиром заправили кашу. Запах над костром стоял такой, что приходили даже из соседних батальонов, просто подышать.

— Вот это я понимаю, трофей! — осклабился Сенька. — Славная виктория, братцы! Виват Никифору!

Я о своей роли тактично умолчал. Не поймут. Гусь оказался вкуснее абсолютно всего, что я ел за последние несколько месяцев. Хоть ворованный, хоть купленный.

— В другой раз, Никифор, умнее будь, понял? — обгладывая ножку, сказал Иваныч. — Поймают как вора, я офицеров дожидаться не стану, сам тебя выпорю, как сидорову козу.

— А если не поймают? — с вызовом спросил Никифор.

— Вот ты и не попадайся, — усмехнулся капрал.

В последний переход выступили ещё затемно. Дался он тяжелее прочих, дорога стала хуже, ноги вязли в песке, обозы застревали в глубоких колеях. Пушки то и дело приходилось выволакивать на руках, со злыми матерками. Полк торопился, это чувствовалось во всём, но спешка эта беспокойства не вызывала.

К полудню вышли к опушке соснового леса, дорога поднялась на пологую дюну, и голова колонны вдруг встала, как вкопанная, а по рядам прокатился сдавленный вздох, как эхо. Мемель. Дошли.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть за гребнем хоть что-нибудь. Впереди, за дюнами, стояли серые стены, поросшие травой бастионы, островерхие кирхи, крыши с красной черепицей и старый орденский замок с приземистой башней. На море белели паруса, наша эскадра всё-таки обогнала нас и дошла раньше. Оттуда, с моря, вдруг раздался глухой раскатистый удар, бахнула далёкая пушка, первая для меня на этой войне.

А передо мной лежала первая настоящая крепость на моём пути.

Мемель.

Глава 18

Город обложили с моря и суши, выставили пикеты на всех окрестных дорогах, казаки рыскали по округе верхом. Мы смотрели на казаков и завидовали тому, как они гарцуют верхом на лошадях, пока мы ковыряемся в земле.

Фузеи и тесаки пока в дело не шли, нашим главным оружием сейчас стали кирки, лопаты и заступы. Точно как у самых лютых воинов советской армии — у стройбата, которым оружие вообще не давали. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, и мы вгрызались в местный грунт, как кроты, чтобы подвести траншеи к стенам.

Город стоял на косе между Куршским заливом и рекой Данге, прижатый к морю, и обложить его было не так уж трудно, а вот взять — задачка непростая. Мемель казался крепким орешком, опоясанный бастионами, перед которыми были вырыты рвы с водой, с цитаделью, редутами и реданами. С виду все укрепления выглядели свежепостроенными или недавно отремонтированными, а перед ними были выстроены ещё и деревянные палисады. На стенах виднелись пушки.

А вот нам встать пришлось в чистом поле на левом берегу Данге. Офицеры и генералы расположились в шатрах и палатках, мы — в шалашах и землянках, со всей основательностью, потому что сходились во мнении, что осада затянется