Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

держал в голове, выплачивал с точностью калькулятора, и вокруг него в моменты затишья собирались знатоки, важно рассуждающие о различиях мортир и гаубиц так, словно окончили артиллерийское училище.

— Вася, а, Вась, ну давай ты, чего, разочек! — подначивал он меня. — У тебя глаз намётанный!

— Я на смерть не ставлю, — ворчал я. — Отстань.

— Так не на смерть же ставим! — удивлялся Никифор, но больше не лез.

Привычка к постоянному обстрелу меня, впрочем, подвела, и довольно скоро.

Я копал, уже почти не пригибаясь, как вдруг бомба легла и зарылась в песок метрах в десяти от меня, а потом рванула. Тряхнуло так, что меня сбило с ног и приложило спиной о стену траншеи, а туры посыпались с бруствера, как спичечные коробки. Я потом весь день ничего не слышал правым ухом, а руки тряслись, как у запойного алкоголика, и я никак не мог унять эту дрожь.

И жатву свою эта осада тоже собрала. На следующий же день.

Мы углубляли колено апроши, длинное и прямое, длиннее прочих, проложенное в обход топкой низины. Поперечную насыпь, траверс, обустроить не успели. И Артемий, работавший в траншее, выпрямился всего на пару секунд, в полный рост, размять вечно скрюченную спину. Хоть и молодой, а работать всё равно было тяжело. И в этот же момент со стены ударила пушка, ядро чиркнуло по верхушке бруствера и пролетело вдоль траншеи, как серпом срезая всё, что выше уровня земли.

Его просто не стало. Был — и нету, как помелом смахнули, улыбчивого юного паренька, мечтавшего дослужиться до капральских галунов, а вместо него теперь то, на что и взглянуть страшно. Но я смотрел и не мог отвести глаз, чувствуя, как к горлу снова подкатывает кислота. Рядом жутко, по-бабьи, выл солдат, которого посекло осколками и землёй, но он-то жить будет, а вот Артемию уже ничем не помочь.

Дальше я работал, как заведённый, копал остервенело, пытаясь тяжёлой работой заглушить нахлынувшие эмоции. А вот вечером, у костра, меня догнало с утроенной силой, всё сразу, за все дни, и чавкающая жижа под ногами, и разрывы снарядов, и смерть Артемия, которого я учил мотать портянки. Я сидел, глядя в огонь немигающим взглядом, даже и не замечая, как вокруг болтаются солдаты и о чём они говорят. Восемнадцать лет было парнишке, может, девятнадцать, сопляк ещё совсем. Никодим рядом вполголоса читал заупокойную, по памяти, артель сидела в тягостном молчании, в траурном. Больше на ядра и мемельских пушкарей никто ставки не ставил.

Похоронили Артемия, вернее, что от него осталось, с утра, чуть в стороне от лагеря, на песчаном холмике, рядом ещё с десятком свежих крестов. Осада потихоньку собирала дань со всех полков, и с нашего, и с Кексгольмского, и с Вятского. Кого осколком посечёт, кого болезнь погубит, кого вот так, как нашего Артемия, сразу и насмерть. Ну, хотя бы не мучился.

Ротный писарь внёс его в списки как выбывшего, командиры расписались, и всё. Вычеркнули, как статью расходов. Расходниками мы и были, пушечным мясом.

А я всё возвращался в мыслях к тому проклятому колену, к той траншее. Плохое место там, и покою оно мне никак не давало. Фортификационная наука давно уже всё придумала, против продольного огня насыпается траверс. Просто руки не дошли его соорудить, не успели.

Той же ночью я напросился у Иваныча пойти вместе с новой сменой, пусть даже была не моя очередь копать. Вместо отдыха. Со мной пошли ещё четверо, Матвей, вернейший дружок Артемия, Егорка с Кириллом и Никодим, без лишних слов, без неуместных вопросов. К рассвету траншея была прикрыта плотной насыпью, и ядро, войди оно вдоль колена, просто увязло бы.

Утром по параллели к нам заявился инженерный поручик, серый от усталости, в грязной епанче, с грифельной доской под мышкой. У нашего колена он остановился, долго и задумчиво разглядывая получившийся траверс.

— Кто велел насыпать? Я не приказывал, — нахмурился он.

Солдаты начали переглядываться, не желая выдавать меня офицеру, но я сам сделал шаг вперёд. Чай, не за разбойное нападение ищут, за работу, а сработали мы хорошо, по вобановой науке. Комар носа не подточит.

— Виноват, ваше благородие! После вчерашнего решил траверсом прикрыть, потому что траншея повдоль простреливалась! — вытянувшись смирно, отчеканил я.

Поручик повернулся ко мне, сдвинул брови, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Я уже приготовился получать за проявленную инициативу, инициативных в армии не любят, это я ещё на срочной отлично уяснил.

— Откуда знаешь про траверс? — спросил поручик.

— Слыхал, ваше благородие! От господ инженеров! — с придурковатым видом выпалил я.

— Ладно… Толково сделано, ничего не скажешь… — устало вздохнул он. — Как звать?

— Василием! Василий Гусев, рядовой Троицкого пехотного полка, третья рота! — отчеканил я.

Инженер взглянул на меня ещё раз, словно запоминая, чиркнул что-то на своей грифельной доске и отправился дальше. Мы постояли немного, провожая его взглядами.

— Ну вот, заметили тебя, Василий, — проворчал Иваныч. — А к добру или к худу, поглядим ишшо…

К добру или нет, но траверсы с этого дня начали сыпать на всех длинных коленах, подобных этому. Для кого-то, может, лишняя работа, а для кого-то, может, спасение.

Я, между тем, спасал жизни ещё и тем, что упрямо взывал к соблюдению гигиены. Надоел уже сам себе, талдычил, как дятел, одно и то же, но жизнь в осадном лагере, тесном, скученном, грязном и потном, заставляла талдычить. Воду — только кипячёную, никаких тебе «хлебнуть из Данге холодненькой», руки после земляных работ и отхожих мест — мыть, желательно, с мылом, отхожие места — ниже по течению, подальше от жилья. В других полках уже снова начинались болезни, лазареты полнились, пусть даже Карл Францевич активно делился с другими полковыми докторами рецептом своего целебного эликсира. Сам по себе этот эликсир, без соблюдения гигиены, всего лишь солёная водичка.

Наша рота, к счастью, держалась.

Не знаю, сколько дней прошло, все они слились у меня в один долгий день с лопатой в руках, абсолютно ничем не различаясь. Апроши тонкими змейками добрались почти до самого гласиса, и работать приходилось уже под ружейным огнём со стен, защитники палили наугад, на звук, и пули только взрывали земляные фонтанчики, и к этому тоже быстро привыкли, хоть и старались не высовываться лишний раз. Бережёного Бог бережёт.

Копали там всё больше ночами, на коленях, передавая землю в мешках назад, стараясь не звякнуть лопатой об камень. Каждый чувствовал — развязка близко. Батареи и флот палили по городу нещадно, не жалея ни бомб, ни горожан, и Мемель горел. Местные