Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

ушли по команде, забрав своих раненых. Механизм, прусская военная машина. Первый настоящий враг на этой войне, и оказался он таким же как и мы, солдатом. Ландмилицией, ополчением, которое послали в заведомо безнадёжную вылазку, чтобы выиграть немного времени. Они не теряли надежды защитить свои дома и семьи, и потому дрались отчаянно, но мы всё равно оказались сильнее.

— Живой, Вася? Сам как, цел? — рядом со мной присел Григорий, вытирая нож о полу кафтана и убирая его куда-то за штиблет.

— Живой, — отозвался я.

Григорий посмотрел на меня, на окровавленный тесак в моей руке, кивнул каким-то своим мыслям.

— Значит, хорошо выучился, — осклабился он. — Климову магарыч поставь. Да и мне можешь.

— Сочтёмся, — хмыкнул я.

Поставил бы и без напоминаний. За науку.

— Это ж надо, лопатами повоевали, ети его мать! — возбуждённо приплясывая, воскликнул Сенька, но шутку никто не поддержал.

До рассвета мы приводили сапу в порядок, устраняя последствия ночного боя. Ставили туры на место, подбирали инструмент, ровняли бруствер, отчёрпывали воду пополам с кровью. Хоть война, хоть потоп, а норму свою сделать обязан, и мы делали, работая зло и молча. К рассвету сапа выглядела так, будто ничего и не было, остались только бурые пятна крови на фашинах.

А с рассветом крепость замолчала.

Наши артиллеристы дали несколько залпов, с моря гулко ухнуло пару раз, и всё стихло, будто по щучьему велению. Мы сидели в траншеях, непонимающе вертели головами, выглядывали осторожно, пытаясь понять, что случилось. И вскоре по параллели волной покатилось одно-единственное слово:

— Сдаются! Сдаются!

Мы не верили своим ушам. На ближнем бастионе застучал барабан, как-то по особенному, такого я ни разу не слышал. Рядом с барабанщиком на длинном шесте полоскала на ветру белая простыня.

По нашим траншеям вскоре провели прусского офицера, парламентёра, с небольшой свитой, и вся параллель, позабыв про устав, пялились на них во все глаза. Офицер шёл с прямой спиной, угрюмый донельзя, в закопчённом и грязном мундире. Несладко им там, видать, пришлось, под бомбами-то.

Переговоры шли почти до полудня, и новости по траншеям разносил, само собой, Никифор, неведомым образом узнававший всё даже раньше ротного писаря. Дескать, комендант ещё вчера просился послать курьера к своему фельдмаршалу, спросить дозволения на сдачу крепости, но Фермор в такой милости защитникам отказал, мол, знаем такие хитрости, только время тянуть. А ночью, выходит, они и сходили к нам в гости, чтобы просто так не сдаваться. Ещё Никифор божился, что в крепости не осталось ни одного колодца, ни лазарета, одни только подвалы, и ландмилиция не знает, что делать. Обычно я в Никифоровы побасенки не верил, но тут верилось. Теперь же комендант просил выпустить гарнизон с воинскими почестями, при оружии, пушках и с городской казной.

— Может, им ключи от Петербурга ещё с собой выдать? — фыркнул Сенька.

Виллим Виллимович такие условия не принял, дал гарнизону выйти с оружием, тихо, без всяких почестей, а вот казна, орудия и магазины останутся победителям. На том и порешили.

— Зря он их с ружьями-то отпустил, — ворчал Иваныч, глядя вслед уходящим пруссакам. — Свидимся мы с ними ишшо, помяните моё слово, свидимся…

Уходил гарнизон следующим утром. Мы стояли вдоль дороги, не строем, но и не галдящей толпой, и смотрели, как мимо шагает колонна прусской ландмилиции. Старики, мальчишки, в пёстрых, латаных мундирах, шатающиеся и закопчённые, с ружьями на плечах. Знамя несли зачехлённым, барабаны молчали, топот сотен башмаков гремел вместо барабана. Орали чайки над заливом, скорбно и жалобно. Впереди колонны верхом ехал комендант крепости, подполковник Руммель, прямой, как швабра, старый, и смотрел он куда-то далеко вперёд, поверх наших голов, чтобы ни с кем не столкнуться взглядом.

Сотен шесть, может быть, семь. Против целого осадного корпуса при поддержке флота, и они высидели под обстрелом столько времени. Глумиться над ними ни у кого даже и мысли не возникало.

Двадцать пятого июня Троицкий пехотный полк вошёл в Мемель.

Мы, в свою очередь, шли, как положено, с развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой. Вычищенные, надраенные, насколько это возможно после ковыряния в местной глине. Барабанщики старательно выводили дробь, и эта дробь отражалась от каменных стен гулким эхом.

Город, по сути, перестал существовать, вместо города остались обгорелые остовы, торчащие стропила, воронки от бомб, груды битого кирпича и черепицы, стеклянное крошево, хрустящее под ногами. Воняло гарью, мокрым пепелищем, а из-под завалов то и дело пованивало сладковатым запахом разложения.

Уцелевшие жители настороженно поглядывали на нас, стояли редкими кучками, семьи, соседи. Женщины, старики, пастор в чёрном у обгорелой кирхи. Чумазая девочка прижимала к себе ободранную серую кошку и смотрела на наши знамёна немигающим взглядом. Флот наш красовался на рейде, над цитаделью реял гордый русский флаг, и это была первая виктория в этой войне, полная и безоговорочная.

Малой кровью, как сказал кто-то из штабных. Смотря с какой стороны посмотреть. Корпус потерял убитыми и ранеными двадцать пять человек, а вот горожане… Трудно сказать.

Первые сутки в городе оказались совершенно сумасшедшими, голова шла кругом. Полки размещались, толкались, делили улицы и колодцы, обозы перегородили всё, что можно, и в этой неразберихе брошенные дома и лавки манили некоторых солдат, как магнит. Кто-то из Суздальского полка дорвался до уцелевшего винного погреба, и к вечеру патрули вытаскивали оттуда бесчувственные тела. Живых, конечно. Остальные им если и завидовали, то совсем немного, за грабёж и насилие в отношении мирных жителей предписывалась смертная казнь, приказ нам зачитал аудитор прямо на городской площади, где уже сколачивали виселицу.

Местные пугались, но им виселица не грозила. Виселицу сколотили для нас.

Профосы пачками таскали пойманных на горячем солдат, а наш прапорщик Жохов развернулся во всю ширь со своими поисками нарушителей. Нюх на нарушения у него и впрямь оказался отменный.

Кое-кто из нашей артели тоже не удержался от соблазна. Никифор на разборе завалов нашёл серебряную ложку и уже примерился сунуть её за пазуху, вот только не заметил, что Иваныч тоже всё видел. Капрал тихонько подошёл сзади и схватил его за ухо, точно нашкодившего пятиклассника.

— Да бесхозная же! — взвыл Никифор.

— Не бесхозная, а казённая, — строго сказал командир, и Никифор тут же сник.

Нашей роте досталась работа не самая приятная, разбирать завалы, тушить то, что ещё тлело под завалами и убирать трупы. Ей Богу, лучше бы стоять в карауле, грозно зыркая на местных. Работа тяжёлая, поганая, растаскивать обгорелые брёвна, таскать воду от колодцев, заливать шипящие головни. То и дело попадались хозяева домов, не успевшие укрыться в погребе, этих уносили к