Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

приказ выступать. А я поглядывал на тёмный густой лес, за которым стояла дивизия Лопухина, наши основные силы. Глядел, и думал, как на самом деле пойдёт история. Август уже давно наступил, кончится недели через полторы, и сражение должно произойти уже совсем скоро. Все это чувствовали, а я ещё и знал наверняка.

Артель сидела вокруг костра в ожидании скудного ужина, медный котелок Трифона, который он пронёс с собой через всю Пруссию, кипел и булькал на огне. Кашеварил Андрейка Косой, наловчившийся варить сносные блюда буквально из ничего. Хоть из топора.

— Не то беда, когда во ржи лебеда… — приговаривал Косой. — А вот когда ни ржи, ни лебеды…

Всё шло в пищу, и крапива, и лебеда, и одуванчик. Сегодня, однако, нам повезло, и на ужин ожидалась похлёбка из ячменя, удалось разжиться крупой.

— Ништо, мы, солдаты, в битву, как на праздник идти должны, — скалил зубы Сенька. — А сейчас, сталбыть, предпраздничный ужин… Хоть ячкой разговеться…

После лепёшек из лебеды пустая ячневая похлёбка казалась настоящим деликатесом. Тяжелее всех голод давался Кириллу, которому в жизни голодать не приходилось. Остальные были из крестьян, а крестьяне голодали регулярно, если не каждый год, то через год. Особенности земледелия в нечерноземной полосе.

Мне тоже раньше голодать не доводилось, но относился я к этому достаточно спокойно. Пришла, значит, пора подсушиться, ничего особенного. Помереть с голода в действующей армии всё равно не дадут. Да и мои трудовые доходы позволяли изредка покупать провизию у маркитанток, даже не в долг, а за твёрдую монету. В долг солдатам давать перестали уже давно, война, всё-таки. Собственно и эти полтора фунта крупы купил я.

Похлёбку разлили по мискам, и какое-то время над костром только тихонько звякали ложки. Ели не спеша, медленно, но не потому, что смаковали пустую ячневую похлёбку, а потому что спешить было некуда.

А потом Егорка, соскребая остатки гущи со дна, спросил то, о чём думали все молодые.

— Григорий Фомич… А это… В баталии страшно? — тихо спросил он.

Пороху Егорка уже понюхал, и против татей, и против гусар в линии стоял, но в полноценной баталии мы ещё не участвовали, а это совсем другое. Одно дело — пару раз пальнуть в сторону неприятеля и потом ходить, выпятив грудь, и совсем другое — многочасовая свалка, где прилететь может с любой стороны и в любой момент.

Григорий поднял на него задумчивый взгляд, спокойно доел свою порцию, облизал ложку, сунул за голенище.

— В баталии-то? В баталии только дураку не страшно, — хмыкнул он. — Вопрос только в том, ты свой страх в кулаке держишь, али он тебя. Вон, за Трифоном в свалке держись, он у нас заместо редута.

— Токмо фузею мне на плечо не клади, — пробасил Трифон, и по артели пробежал короткий смешок.

— Делай, Егорка, как тебя учили, строй держи, а остальное уж как повезёт, — сказал Иваныч. — Мало я в тебя науку вбивал? Пруссака не боись, пруссак такой же человек, тоже боится сидит. А победит тот, кто строй держит. Кто первый побежит, тот и проиграет, вот и вся баталия.

Помолчали недолго, размышляя о словах старого капрала, который этих баталий прошёл больше, чем все мы, вместе взятые. Костёр трещал и разбрасывался искрами, где-то в сумерках затянули песню, красивую и тоскливую, но быстро умолк. Тоску нагонять ни к чему.

Никифор вдруг завозился, заёрзал, сунул руку за пазуху. И вдруг протянул мне две потемневшие монетки.

— Вась… За гуся того, две копейки… — чуть смущаясь, сказал он. — Я ж помню.

Я взял монеты и не сразу понял, что вся артель онемела от такого фокуса. Первым опомнился Сенька.

— Ну всё, братцы… — громким шёпотом произнёс он. — Никифор долги раздавать начал, завтра сам Фридрих сюда воевать придёт…

Засмеялись. Нервно, коротко, но засмеялись, все, кроме Иваныча. Капрал поглядел на Никифора, на монеты в моей руке, на артель.

— Никифор дело делает, — сказал он. — Порядок такой, перед баталией. Долги раздай, обиды прости. Кому что передать или послать — обскажи. Все ж под Богом ходим.

— Вась, может, запишешь? — спросил меня Кирилл. — За всех.

— Запишу, — покладисто согласился я.

Егорка сбегал за бумагой и чернилами. Я взгромоздил себе на колени доску, чтобы писать было сподручнее, обмакнул перо в чернила. И артель по очереди начала вполголоса диктовать мне самые короткие письма на свете.

Косой попросил отписать в родную деревню, сёстрам куда-то под Псков, скопил-де три рубля серебром, купите корову. Я сомневался, что эти три рубля до его сестёр дойдут, но всё равно записывал. Сенька тоже попросил отписать родным, мол, жив-здоров, кланяется, не поминайте лихом. Кирилл сбивчиво диктовал целую эпопею для матери, но не про свои подвиги, а с указаниями, что и как делать, если он вдруг баталию не переживёт. Трифон долго думал, а потом выдал: «Котёл — артели. Остальное тоже», и мы долго смеялись над его распоряжением. Егорка краснел и шептал мне про какую-то Дуняшу, и я записывал каждое слово с самым серьёзным видом. Никифор заявил, что ему писать нечего, а кому ещё должен — всем прощает. А Григорий, когда очередь дошла до него, только покачал головой.

— Некому писать, — сказал он.

Я понимал его, как никто другой. У меня тоже, кроме артели и ещё нескольких приятелей-однополчан, никого не было.

— А тебе, Тимофей Иваныч? — спросил я.

— А что мне? — удивился капрал. — Мне, Вася, уж двадцать лет как всё расписано, что, кому, как и зачем. И всё, слава Богу, без надобности.

Себе я тоже не написал ни строчки, не видел смысла. Бумаги вышло всего полстранички на всю артель, и я сложил записку вчетверо и убрал за пазуху, к ладанке.

После ужина читали Псалтырь. Вернее, Никодим читал, по слогам, а мы половиной капральства сидели рядом и слушали, думая каждый о своём. Монотонный и размеренный голос Никодима как-то сам собой успокаивал и придавал уверенности. Даже из других капральств подходили послушать, да и у других костров люди сидели, напевая песни вполголоса, читая молитвы или просто молча глядя в огонь. Морально готовились к тому, что будет завтра.

Когда настала пора расходиться, Никодим подошёл ко мне. Помялся немного, помолчал, а затем вытащил из-за пазухи сложенный листок бумаги.

— Вот… Я это… Тебе списал, — смущаясь, как барышня, сказал он. — Девяностый псалом, «Живый в помощи…». Ты не гляди, что коряво написано, я по-печатному старался, как в книге, три вечера писал…

Буквы плясали по бумаге, точно пьяные, но каждая была выведена с таким тщанием, что у меня перехватило в горле.