Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

палатке ротный был не один, с обоими субалтернами, Ефимовым и Клеркером. Ефимов выглядел неважно, смотрел на меня исподлобья налитыми кровью глазами, Клеркер едва заметно улыбнулся.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — гаркнул я.

— Прибыл, прибыл… — пробормотал капитан. — По птицам, значит-с, определил приближение неприятеля?

— Так точно… — удивился я.

Иваныч рассказал, не иначе.

— А если бы померещилось тебе? — глухо проворчал Ефимов.

— Виноват, господин поручик, — я на автомате включил дурака.

— Да нет, Гусев, кабы не птицы твои, посекли бы нас, как те колосья… — мрачно сказал Далевский. — Глазастый ты, выходит. Лесными промыслами занимался?

— Ну так, немного… — ответил я.

— Ладно, неважно сие. Понадобятся охотники — пойдёшь в охотники, понял? — сказал Далевский.

— Так точно, ваше благородие! — отчеканил я.

Охотниками тут звали не только тех, кто бил зверя в лесу, но и тех, кто сам вызывался на опасные задания, вроде разведки или диверсии. Дело почётное, но рискованное.

Клеркер улыбнулся ещё шире, тепло, по-отечески, словно это он меня научил читать лес, и я приметил для себя, что меня снова заметили и в роте у меня теперь есть покровитель среди офицеров. Пусть всего лишь подпоручик, но и они, бывает, дослуживаются до генеральских эполет.

Через день случилась ещё одна встреча. Мы стояли на днёвке на берегу мутного ручья, когда вдоль колонны прошёл казачий разъезд, донские казаки на мелких лохматых лошадях. Один из казаков вдруг осадил коня, свесился с седла, вгляделся в наши лица.

— Пехота! И вы тут! — воскликнул он, и я его узнал, это был Сидор Перфильев, казак, с которым мы когда-то дуванили дуван.

— А чего нам будет-то, — осклабился я, поднимаясь к нему навстречу. — А вы как, казаки? Опять ищете, с кого сливки снять? Пожалуйте к костру, угостим, чем Бог послал.

Перфильев махнул своим, чтобы ехали дальше, а сам спрыгнул с коня и крепко пожал мою руку.

— Такая уж наша казачья доля, — ухмыльнулся он. — Только тут и снимать-то не с кого. Пруссак нынче скользкий пошёл, не хочет никак добром делиться.

Присели поболтать ненадолго, в дороге особо не поболтаешь. Рассказали ему про Мемель, про стычку с гусарами и про украденного гуся, он нам про свои казачьи дела. Новости у него имелись, но невесёлые. Пруссак, дескать, стоит у Велау, прикрывая дорогу на Кенигсберг и уходить никак не хочет, разъезды у него злые, огрызаются изо всех сил, особенно те, что с белыми черепами на шапках. А за реку пока не пускают ни донцов, ни калмыков, велено держаться при армии, и оттого казаки маялись бездельем.

Мы угостили его вяленой кониной, он в ответ презентовал нам небольшую связку сушёной рыбы.

— Голодаете, пехота? Пруссак, вон, тоже землю грызёт, — поморщился казак. — Ништо, город королевский возьмём, там нажрёмся от пуза… А пока вот, рыбка вам, астраханская. Почти.

Я сделал вид, что поверил, ухмыльнулся. Распрощались, Перфильев запрыгнул в седло.

— За Прегелем свидимся, пехота! — хлестнув коня, крикнул он.

— Бывай, казак! — крикнул я, и он умчался, вздымая столб пыли.

За Прегель мы и шли.

Река не самая широкая и большая, но берега у неё топкие, неприятные, заросшие камышом и тиной. И потому армия задержалась у неё аж на два дня, пока инженеры строили понтонные мосты, а пушки перевозили на паромах. Наш полк перешёл по этим понтонам к вечеру второго дня, и я поглядывал на тёмную воду Прегеля, думая о том, что это наш Рубикон. За ним будет только генеральное сражение.

На левом берегу армия встала лагерем на широком лугу между Прегелем и ещё какой-то мелкой речушкой, а с юга и запада этот луг прикрывался лесом, удивительно густым для здешних мест. Лагерь поставили основательно, укрывая рогатками, выставляя пикеты, а штабные мотались туда-сюда с поручениями и рапортами, и до нас доносились кое-какие обрывки информации, например, названия здешних деревень. Этим встать при Норкиттене, калмыкам — выехать к Зимонену, авангарду выйти к Ейхенштейну.

Я вслушивался в эти названия, но не находил того единственного, к которому готовился целый год. Его даже ни разу не произнесли. Ни штабные, ни казаки, ни обозные, ни даже перебежчики. Про Гросс-Егерсдорф никто даже не заикнулся, и я пытался понять, идёт история своим чередом или же я как-то сумел всё переменить неведомым образом, и битва пройдёт в другом месте.

А предчувствие вопило, что генеральное сражение уже близко, и не только моё предчувствие, это ощущение витало в воздухе, как перед грозой. Все готовились, приводили оружие и форму в порядок, точили тесаки и штыки, зашивали прохудившиеся кафтаны, чистили фузеи.

Ночью караулы привели перебежчиков, двух тощих солдат в синих прусских мундирах без ремней. Утром уже весь лагерь знал об этом, а к полудню Никифор вызнал все подробности. Перебежчики оказались вовсе не пруссаками, а саксонцами, житьё для солдат у Левальда хуже собачьего, и что прусская армия близко, вышла из-под Велау, стоит за лесом, и фельдмаршал их будет драться непременно, потому как не драться уже нельзя.

А в нашем штабе, дескать, над этими словами посмеялись, куда, мол, Левальду с такой силой тягаться, полста тысяч против тридцати. Солдаты новость обсуждали вполголоса, со всей серьёзностью. Апраксин бездействовал, даже разведку не высылал, и это всех здорово нервировало.

Меня же гораздо сильнее нервировало то, что я не знаю, что будет дальше. Победа при Гросс-Егерсдорфе или же поражение у ещё какой-нибудь прусской деревни.

Глава 21

Четыре наших резервных полка отвели в сторону, за лес, ближе к Прегелю. Основные силы остались там, за лесом, чуть южнее. В воздухе витало ощущение близкого кровопролития, как будто ты пришёл ночью на дискотеку в чужой район. Нас, конечно, заметно больше, но дома и стены помогают, а пруссаки были как раз дома. Пока что эти места назывались Восточной Пруссией, а не Калининградской областью.

И шансы, что эта местность станет русской губернией на двести лет раньше, однозначно имелись, но не срослось.

Мы же, сидя в лагере на опушке леса, готовились к битве. Даже без приказа, по собственной инициативе. Латали обмундирование, расползающееся по ниткам после маршей, точили, чистили и смазывали. Угрюмо, молчаливо. Даже Сенька помалкивал, необычайно угрюмый и хмурый. И если уж он перестал шутить про прусские сосиски, то дело действительно принимает серьёзный оборот.

Никто не бездельничал, все сидели как на иголках, провожая долгими взглядами каждого вестового, проносящегося мимо.

Вестовые и адъютанты носились туда-сюда без устали, к штабу полка, к штабу бригады, к штабу армии. Мы ждали, что кто-то из них принесёт