Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Щёлкнуло, как пастуший кнут, издалека, и я подумал даже, что мне просто показалось, как вдруг хлопнуло ещё раз. И ещё, и ещё, а потом загремело часто, вразнобой, как сыплющийся горох. Мы все переглянулись, пытаясь понять, что случилось.

А потом ударил залп, и перепуганные птицы поднялись из леса единой волной.

Ударили слитно, тяжело, целым батальоном, не меньше, и не успело эхо докатиться до нас, как прогремел второй залп, за ним третий, и грохотать стало уже без перерыва, и в эту канонаду вклинился гром первой пушки.

Гул нарастал с каждой секундой, расползался вдоль всего леса, и скоро отдельных залпов уже нельзя было различить, грохот стоял сплошной, в котором мерно бахали пушки, и, кажется, рокотали барабаны, не наши, чужие. Мимо колонны, в тыл, вдруг на рысях проскакал вестовой, без шляпы, всклокоченный и перепуганный, и сотни голов проводили его взглядом, как по команде.

— Ну вот и началось, братцы, — тихо сказал Иваныч, глядя на лес. — Повоюем, стало быть.

Битва никуда не делась, и мне ничего не почудилось. Началась она аккурат вовремя, ни минутой позже, но не здесь, а с другой стороны леса. Там, в версте отсюда, за густой чащей, сражалась и умирала дивизия Лопухина, а мы могли только стоять и слушать.

Битва началась. Но пока без нас.

Глава 22

За лесом грохотала сплошная канонада, изредка до нас долетали истошные крики и вопли, заставляя вздрагивать даже самых крепких. А мы продолжали стоять в строю, растерянно переглядываясь.

— Как же так-то, братцы, это ж… На подмогу же надобно! — выдохнул один из молодых.

— Стой и приказа жди, — рыкнул Климов.

Но было видно, что и старому фельдфебелю не по себе. Он то и дело поглядывал на ёрзающего в седле господина капитана, но Далевский только хмурился, глядя на тёмную громаду леса.

А лес тут был густой, старый. Через такой просто так не продраться. Мне он вообще напоминал какую-то сказочную чащобу, у себя на Урале я таких не видел ни разу. И оттого канонада за лесом казалась ещё страшнее. Мы все, не отрывая глаз, наблюдали за опушкой.

Из-под кустов метнулась серая тень, к дороге выскочил перепуганный заяц, ошалело петляя из стороны в сторону, хотя его никто не преследовал. Весь полк смотрел на него голодными глазами, но покинуть строй без приказа никто не мог, и заяц прошмыгнул мимо первой роты куда-то дальше в поле.

Канонада не прекращалась. Залпы следовали один за другим, пушки гулко бахали, порыв ветра вдруг донёс до нас едва уловимый запах пороха. Сколько же его сожгли, что аж досюда долетело… На душе было неспокойно. У всех без исключения.

Кто-то крестился, кто-то каждые две секунды поправлял ремни и лямки, кто-то переминался с ноги на ногу, бледнея с каждым залпом всё сильнее. Ничегонеделание заставляло нас нервничать гораздо больше, чем если бы мы шагали в бой. В бою проще, ты шагаешь плечом к плечу с товарищами, стреляешь, колешь и рубишь, и всё зависит только от твоей личной стойкости и стойкости твоих соратников. А тут от нас не зависело абсолютно ничего. Где-то там, за лесом, пруссаки уничтожали дивизию Лопухина, а мы стояли и бездействовали.

Там сейчас, наверное, творится сущий хаос, натуральный ад. Пруссаки, должно быть, поймали армию на марше, сами не ожидая такой встречи, и в тесноте лесной дороги, посреди обозов, теперь кипело сражение. Всё зависело теперь, по большей части, от наших унтер-офицеров, сумеют ли они организовать строй и дать отпор, или же пруссаки устроят форменное избиение.

Здесь, в восемнадцатом веке, управление войсками вообще оставляло желать лучшего. Связь через вестовых, вошедшие в бой подразделения сразу же становятся неуправляемыми. Сигналы барабанами, прямо скажем, такое себе, когда вокруг гремят залпы сотен мушкетов и пушек.

— Подловил нас, значит, пруссак, — мрачно пробормотал Иваныч, вслушиваясь в канонаду. — Перехитрил…

Я был готов поспорить, что для атакующей армии столкновение тоже вышло внезапным, но молчал, чувствуя, как внутри всё трепещет от волнения. Две самые ненавистные вещи — ждать и догонять, и мы переминались с ноги на ногу в томительном ожидании, хотя каждый из нас готов был уже сейчас мчаться на помощь погибающим полкам.

Но нет, пока не поступит приказ от фельдмаршала Апраксина генерал-майору, а от генерал-майора Румянцева — командирам полков, мы так и будем стоять.

Читать бой на слух я уже умел, благодаря Мемелю. Наши плутонги били ровно, размеренно, как молотобоец по наковальне, прусские — чаще, злее. Выучки у них хватало, чтобы залпы выдавать быстрее, чем мы, на самую малость, но быстрее, и от этого тоже становилось не по себе. Поначалу тех и других залпов было поровну. Потом наших стало становиться меньше и меньше, и я гнал прочь дурные мысли, но безуспешно. Счёт шёл сам собой, на автомате.

Пошёл уже второй час канонады, солнце выползло из-за леса и ударило нам в левые щёки, стало жарко. Во фляге у меня оставалось на пару глотков, и я берёг воду, зная, что самое трудное ещё впереди. Стоять было велено вольно, но никто не разваливался в строю, стояли, как у постели умирающего. Вроде и ничего не делаешь, а устаёшь смертельно. Время тянулось погано, слишком медленно, как плавящийся на жаре асфальт. Я пробовал считать залпы, но быстро сбивался и начинал заново.

Из леса так и пёрла перепуганная живность, птицы взлетали стаями и больше не возвращались.

Капитан не выдержал первым. Отправил Жохова к командованию, узнать хоть что-нибудь, и прапорщик вернулся в считанные минуты, красный и злой, и по его лицу всё стало ясно без доклада. Приказано ждать. Стоять. Приказа от фельдмаршала нет. Далевский выслушал, кивнул, поёрзал в седле и остался сидеть, прямой, как палка.

Вскоре из леса вышел первый человек.

Без шляпы, без ружья, в порванном камзоле, лицо в копоти, он шёл, пошатываясь, как пьяный, глядя перед собой и не разбирая дороги. Его перехватило прикрытие, отвели к обозу, но на расспросы он не отвечал, только смотрел сквозь расспрашивающих куда-то в поле, и его сдали на руки полковому доктору. Контуженный.

За ним через пару минут выбрались ещё двое, седой солдат вёл под руки молодого, у которого всё лицо было в пороховой гари, а глаза были замотаны какими-то тряпками.

— Дядька, я сам дойду, ты чего, дядька, сейчас, отойдут глаза-то и дойду… — бормотал молодой.

Старый не отвечал.

Потом выбежал барабанщик, молодой, лет пятнадцати от силы, без барабана, с оторванным напрочь рукавом. Вроде бы целый,