Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Ещё и армия топталась на месте, а значит, свободного времени у солдат оставалось полным-полно. А когда у солдата много свободного времени — в голову ему лезет всяческая дурь. В том числе, сплетни.

Насчёт Румянцева, однако, большинство солдат сходилось во мнении, что генерал он толковый, пусть он даже недавно ходил в полковниках.

— Хороший, — одобрительно хмыкал Иваныч. — Прям как наш Васька, молодой, да ранний… Далеко пойдёт…

— За Дунай, — шутил я, но шутки никто не понимал.

Фельдмаршал Апраксин, между тем, таких лестных эпитетов не получал. Наоборот, тихонько бранили, особенно, когда сухари начали выдавать плесневелые или червивые, а кашу приходилось всё жиже и жиже, что вскоре вместо каши варили похлёбку.

Армия потихоньку начинала голодать. Апраксин, видимо, не рассчитывал на победы, или даже не планировал побеждать. Политика, чтоб её. А нам теперь приходилось долго стучать сухарями, чтобы вытрясти оттуда жучков.

— Да ладно, братцы, приварок же, — скалил зубы Сенька, старательно выбивая сухарь. — Тоже мясо, хоть и невкусное.

Смешно было только в первые пару дней. С пустым брюхом особо не повоюешь, а все склады и магазины остались далеко позади, за Неманом, подводы вязли на здешних дорогах, всё наше снабжение висело на длинной тонкой нитке. Логистикой никто не озаботился во время планирования кампании, теперь мы пожинали плоды чьей-то некомпетентности.

Кормились, чем могли. Фуражиры выгребали брошенные хутора, вынужденные уходить всё дальше и дальше, и часто возвращаться с пустыми руками. Приходилось косить чужой овёс, варить щавель и лебеду, Никифор приносил в артельный котёл то репу, то горсть гороха. Никто не спрашивал, откуда. Маркитантки и перекупщики зато наживались по полной программе, взвинтив цены до небес, и у их палаток теперь всё чаще ругались, а не покупали.

Пришлось затянуть пояса потуже. Обозные лошади начали падать одна за другой, и над лагерем по вечерам тянуло палёной шерстью и жареной кониной. Винную порцию тоже урезали, и это возмутило солдат сильнее, чем любой голод.

— Эх, братцы, не бывает на пустое-то брюхо виктории… — ворчал Иваныч. — Голодный солдат и не солдат вовсе, а так, чепуха…

Я помалкивал. Мне-то было известно, чем кончится кампания пятьдесят седьмого года, славной победой и позорным отступлением. И вот она, похоже, главная причина того самого отступления.

А потом пруссаки напомнили о себе.

В тот день нашу роту отправили в прикрытие к фуражирам, те косили овёс на брошенных полях, вязали в снопы и грузили на подводы, а мы обеспечивали безопасность. Дело нехитрое, стой себе, да поглядывай по сторонам внимательно. Или просто изображай чучело на поле, подрёмывая стоя, главное, вовремя сдёрнуть фузею с плеча и встать в строй. Скучная, на самом деле, работа, стоять на солнцепёке и гонять от себя слепней, точно колхозная бурёнка.

Я скучал по-своему, поглядывая по сторонам и наблюдая за птичками. Нравилось мне это дело, с самого детства, и я завидовал их свободе, полёту и беззаботности, пусть даже в школе меня дразнили за птичью фамилию.

И потому я, наверное, первым заметил, как с дальнего луга, что лежал за густым ивняком, разом поднялись чибисы, целая стая, и пошли кричать, летая кругами, а затем вдоль опушки леса взметнулись сороки. И непохоже, чтобы они трещали на лису.

— Господин капрал… — позвал я тихонько. — Там вдоль опушки кто-то рыскает, конные, и много, кажись.

Иваныч глянул на луг, на лес, на меня. Переспрашивать не стал, привык уже, что попусту я рта не открываю.

— Вашбродь! Господин капитан! — гаркнул он задремавшему под кустом Далевскому. — Гусев говорит, конные за ивняком!

Далевский тоже разбираться не стал, вскочил сердито.

— Рота, в ружьё! Стройся! Фуражиры, за линию! — приказал он.

Успели как раз вовремя, встали в две шеренги, точно на плацу, выровнялись, взвели курки, и когда из-за ивняка вылетела прусская конница, то наткнулась она не на разбредшихся фуражиров, а на организованный строй.

Это были чёрные гусары. В чёрных мундирах, с белыми черепами на чёрных шапках, мы про них уже слыхали от казаков и обозников, мол, страшные до ужаса, режут отставших, режут фуражиров, никого не боятся и налетают всегда внезапно, из ниоткуда. В этот раз внезапно у них не вышло.

Смотреть на несущуюся на тебя конницу оказалось поистине жутко, земля дрожала под копытами, в животе застыл ледяной булыжник, а в коленках поселилась позорная слабость. Но линия, две шеренги, ощетинившиеся фузеями, великое дело, рядом с товарищами уже не так страшно. Слева от меня шумно сопел Трифон, справа морщился и скалился Сенька, и плечом к плечу с братьями по оружию всё казалось нипочём.

— Плутонгами! — зычно крикнул Далевский. — Товьсь… Пали!

Ударило слитно, белый пороховой дым встал перед нами стеной, тут же разлетаясь клочьями на ветру. В ушах зазвенело, плечо немного ныло после отдачи, но мы продолжали стрелять по команде ротного. Ещё один залп, за ним ещё. Скусить, засыпать, закрыть, забить. Руки делали всё сами.

Не у всех получалось так же ловко. Я заметил, как после очередного залпа в сторону гусар летит чей-то шомпол, да и по мере приближения гусар залпы становились всё более нестройными, нервными.

Но прогнать чёрных, словно грачи, гусар всё-таки удалось, на наши шеренги они не полезли, отвернули. Закружили чуть поодаль, поогрызались из пистолетов и карабинов, зарубили одного из фуражиров, не успевшего укрыться за нашим строем, и убрались прочь так же быстро, как и появились. На поле остались лежать двое в чёрных мундирах, да билась на траве раненая лошадь. Один из упавших не шевелился, другой начал отползать, волоча раненую ногу, и добивать его не стали. Капитан приказал стоять, и никто не смел нарушить строй без приказа.

Через пару минут, когда стало ясно, что пруссаки уже не вернутся, Далевский скомандовал разойтись, и перепуганные фуражиры тоже начали возвращаться к работе. Мы тоже вернулись к скучному наблюдению, и теперь никто не зевал, после короткой стычки все были бдительны, как пенсионерки на лавочке.

Вся стычка заняла, по моим ощущениям, пару минут, не больше, сущая мелочь для многотысячной армии, но для нас это был первый бой в линии, по науке, которую нам вколачивали унтерскими тростями на плацу в псковских лесах. Каждый потом ещё долго ходил гоголем, кроме Егорки. Егорка потерял улетевший шомпол в траве и получил от Иваныча заслуженный подзатыльник.

Вечером того же дня Далевский вызвал меня к себе.

Я шёл вслед за его денщиком, Архипом, и гадал, что я такого успел натворить. В