Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

— Ступай с Богом, Василий Петрович… — тихо сказал он, уже чуть другим голосом. — И язык за зубами держи. Нынче время такое, что и у стен уши есть, а ты — солдат приметный.

Я вышел из церкви, на улице кружила мелкая снежная крупа, больно хлещущая по лицу. Никодим, ждавший снаружи, подошёл ко мне, даже и не замечая непогоды.

— Ну что, Вась, полегчало? — спросил он.

— Полегчало, — ответил я, и не соврал.

На душе и в самом деле стало чуть легче, как всегда после исповеди. А вот угроза никуда не делась, разве что я теперь точно знал — слух добрался и до духовенства. А от полкового священника до Тайной канцелярии путь недолгий, и с «сыновьями Петра Великого», чудесно спасшимися царевичами, царевнами, и прочими самозванцами у них разговор короткий. Дыба, кнут, топор палача. А мне моя голова пригодится на плечах, а не в плетёной корзине.

Язык за зубами держи… Спасибо, отче, это я и сам уже понял.

Прошли Рождество, Масленица, Великий пост. На Рождество дарили друг другу небольшие подарки, в основном, внутри нашего капральства. Я дарил всяческие полезные мелочи, вроде ножа или нового банта на шляпу. Мне достались вышитая ладанка от Никодима и набор инструментов от всей артели, всяческие отвёртки, шила, свёрла и тому подобное. Было неожиданно, но очень приятно.

С казнокрадством я тем временем поступил так, как решил, отложил в долгий ящик, до лучших времён. Но перед тем, как отложить, следовало зафиксировать всё, потому что память — штука ненадёжная, уже через месяц я не вспомню ни чисел, ни дат, ни каких-то подробностей, а без них все мои знания будут пустой болтовнёй. Так что после Рождества я зашёл к Клеркеру ещё раз, якобы подарить перочинный ножик, и помочь ещё разок, раз уж пришёл.

Посидел над ведомостями и выбрал самое вопиющее, только то, что нельзя было списать на ошибку писаря. Дважды списанное сукно, фураж на лошадей, которых в полку отродясь не бывало, и тому подобное.

Выписывал быстро, в привычной мне орфографии, мелким неразборчивым курсивом, с сокращениями, как конспект, которых я сотни написал в университете. Местные не поймут ни слова, увидят только мелкие каракули, даже грамотный писарь не разберёт, а неграмотный человек и вовсе.

Листок я сложил, обернул в провощённую ткань и зашил в подаренную Никодимом ладанку. Иголкой работать я умел, получилось аккуратно и незаметно, а в солдатской ладанке чего только не носят, и никто чужой туда не полезет. Ни к кресту, ни к ладанке.

После этого визиты к подпоручику я прекратил, без объяснений, без оправданий. Даже при том, что разговоры с ним стали ещё одной отдушиной в серых зимних буднях. Сослался на службу, мол, весна скоро, надо готовиться к походу, недосуг. Подпоручик повздыхал, другого писаря он себе в помощь так и не нашёл, но удерживать не стал. Меньше мелькаю рядом с ним и ведомостями — меньше поводов для доклада премьер-майору. То, что Рамзай об этих визитах рано или поздно узнает, я не сомневался, в конце концов, есть денщик, есть соседи, да и я не особо таился, но пусть лучше доносят о том, что уже кончилось.

А потом пришла весна. Сначала запахло оттепелью, дни становились длиннее, небо — голубее, с крыш закапало, птицы начали возвращаться. Грачи и вовсе вернулись ещё когда стояли последние мартовские морозы, когда зима ещё и не думала уходить.

Я как раз вышел с утра к колодцу, растереться снегом, услышал над голыми деревьями знакомый птичий базар и понял — всё, зиме конец.

— Весна идёт, — сказал я Иванычу за завтраком. — Грачи прилетели.

— Ну всё, через месяц и снег сойдёт, значит, — кивнул капрал. — Всё одно тут сидеть, пока дороги не высохнут. Кому охота обозы по сырости толкать…

Через несколько дней зазвенела капель, дороги раскисли в густую чёрную жижу, а в распахнутые по первому теплу окна ворвался особый весенний запах талой воды и оживающей земли, который во все времена одинаков.

Полк тоже словно очнулся от долгой спячки. Учения через день, смотры, ротные дворы заполнились матерной руганью и стуком молотков — все занялись починкой амуниции, обозов, латанием палаток и прочей подготовкой, даже Пасха прошла почти незамеченной в этой суете. Каптенармусы считали и пересчитывали по несколько раз, перетряхивали склады, словно играли в тетрис, сочиняли ведомости. Я смотрел, как наш ротный каптенармус по фамилии Гаврилюк выводит столбики чисел, шлёпая губами, и молчал. Теперь я на эти цифры смотрел совсем иначе.

Никто ничего нам не объявлял, но всем было понятно, что как только просохнет земля, полк выдвинется в поход, и все гадали, куда именно нас бросят в этот раз. Спорили, тихо, по артельным избам. Одни говорили — отправят к Риге, другие ставили на Пруссию. Третьи божились, что оставят на границе, ждать, покуда пруссак сам изволит напасть. Я в этих спорах участия не принимал, неспортивно. Я знал, куда. Знал и молчал, и знал, что будет летом, и от этого знания хотелось напиться, чтобы оно исчезло и мне стало спокойнее жить.

Скоро будет год, как я очутился здесь, в начале лета. Нырнул там и вынырнул в восемнадцатом веке. Целая жизнь, если мерить не днями, а пережитым, опыта я за этот год набрал куда больше, чем за многие года там. Армия — школа жизни, чтоб её… Мне даже двадцать первый век уже почти перестал сниться, я окончательно обжился здесь, влился в местное общество, привык к местному распорядку. Тот, суетливый, беспокойный век теперь казался мне чем-то абсолютно нереальным. Дурным сном, в котором люди ездят под землёй внутри стальных гусениц.

И в городе я тоже обжился, настолько, что не хотелось отсюда уходить. Но зато с уходом полка я избавлялся как минимум от одной проблемы, от здешних мстителей, которые так и не забыли, что я зарезал их родичей. Уйдём — и пусть ищут ветра в поле, а может быть, и слух о царской крови сам собой сойдёт на нет, в дороге и на войне не до праздной болтовни. Хоть какая-то польза от похода.

В конце апреля пришёл приказ. И не о демобилизации, а о выступлении в поход. Привёз его курьер из Риги, и на следующее утро весь Троицкий полк выстроили на городской площади, вымощенной булыжником. Форма одежды — парадная, полковой оркестр сыграл какой-то бравурный марш. Полковник Бессонов сам проехался верхом вдоль строя, осматривая подчинённых, подполковник Мейендорф зачитал приказ, привстав на стременах. Полку пребывать в