Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

Перед непосредственно исповедью я испытывал волнение, и перед богослужением, глядя, как немолодой батюшка отпускает грехи Никодиму, который и мухи в жизни не обидел, я вспоминал, как и где успел нагрешить. В очереди я был за Никодимом следующий.

Никодим отошёл от аналоя просветлённый, сияющий изнутри, и мне даже стало интересно, в чём может каяться такой человек, как он. У нас в роте его даже некоторые считали блаженным, почти дурачком, но не трогали и не задирали, наоборот, помогали справляться с армейской службой, к которой он был совсем не приспособлен.

Настал мой черёд, я подошёл к батюшке и склонил голову, а наш полковой батюшка, немолодой, но крепкий, накрыл меня епитрахилью привычным движением человека, делающего это уже тридцать лет подряд.

Каяться мне было в чём, и я начал строго по списку, который составил заранее, перед исповедью. Лучше уж идти строго по пунктам, чем позволить себе излить душу и ненароком сболтнуть лишнего.

— Грешен, отче. Гневаюсь, — тихо произнёс я. — Зло держу на человека, давнее. Никак отпустить не могу.

— На кого же? — спокойно спросил капеллан.

— Не могу сказать, отче, ни к чему это. Во гневе своём раскаиваюсь, а остальное неважно уже, — сказал я.

Батюшка допытываться не стал, просто кивнул, мол, давай дальше.

— Ложью грешен, — продолжил я, понимая, что снова вступаю на тонкий лёд. — О себе людям лгу, каждый день. Вынужден. Правду никому знать нельзя, вот и лгу, это и гложет…

— Отчего же нельзя? — хмыкнул батюшка.

И вот тут на меня накатило. Спокойный убаюкивающий голос священника действовал гипнотически, хотелось выложить всё, как есть, рассказать с самого начала, что я не отсюда, я из другого времени, я родился через двести с лишним лет, и я здесь совсем один, и несу эту ношу один, и нет ни единого человека, кому я мог бы это рассказать. Исповедь на то и исповедь, что на ней можно рассказать всё, всю правду.

Я стоял, опустив голову, и слова застряли у меня в глотке.

Потому что я помнил то, что вычитал когда-то в книгах по истории, что со времён Петра тайна исповеди у нас не совсем тайна. Священники обязаны были доносить обо всём, что касается умысла на царя и государство. Ну, расскажу я батюшке о будущем, про грядущую войну, про воцарение Петра III,и что он будет делать? В лучшем случае, сочтёт бесноватым, одержимым, в худшем — исполнит долг и донесёт куда следует. А там уже и подвалы Тайной канцелярии, и дыба, и кнут. Это даже если не учитывать слух про мою царскую кровь.

Единственное место, где нужно говорить правду и только правду, и я не могу этого сделать.

— Нельзя, и всё, — вздохнул я. — Не во вред людям эта ложь, наоборот… Но лгать приходится, и в том грешен.

Батюшка помолчал. Долго, напряжённо.

— Тяжко тебе, сыне, — сказал он наконец.

— Тяжко, — признал я.

— Ну, всякому своя ноша. Свою достойно неси, — задумчиво проговорил священник. — Дальше сказывай.

И я рассказывал.

Про уныние, накатывающее по ночам, когда сон долго не шёл, про грех сквернословия, без которого ни одна армия обойтись не может. Про то, что убитые снятся и укоризненно смотрят, хотя тот грех исповедан и отпущен уже давным-давно.

— Грех тот отпущен, каяться за него сверх меры не должно, — строго сказал батюшка. — Молись за упокой убиенных, глядишь, и отстанут. Убиенному молитва убийцы дороже молитвы праведника.

Совет, на самом деле, разумный. Психотерапия восемнадцатого века, как она есть, и наш капеллан был тонким психологом. Опытным, проницательным.

Я думал, что на этом всё, и приготовился склониться под разрешительную молитву, получить отпущение грехов, но батюшка не спешил.

— Погоди-ка, сыне, — тихо сказал он, внимательно глядя на меня. — Вот ты говорил, лжёшь о себе… А сам-то ты кто таков?

Внутри всё упало, оборвалось. Я молчал, размышляя, как лучше ответить, чтобы отвести себя от дыбы и кнута.

— Солдат я, отче. Василий Гусев, роду простого. Из Шадринска.

Батюшка покивал, не сводя с меня глаз.

— А родителей помнишь своих? Живы оне? — спросил он.

— Умерли давно, — я говорил чистую правду, как и должно было на исповеди, и каждое слово этой правды работало против меня. — Отца Петром звали. Матушку — Марией.

— Петром, стало быть… — пробормотал священник. — Та-ак…

Он помолчал немного, разглядывая меня уже чуть иначе.

— А не таишь ли, сыне, гордыни в сердце своём? — спросил он очень тихо и очень мягко, словно боялся спугнуть. — Не мнишь ли о себе превыше того, что тебе Господом дадено?

Понятно. Слух добрался и до него, и батюшка сейчас деликатно, издалека, пытался выяснить то, о чём шептался весь полк. Не царских ли я кровей. Можно было ответить так же, уклончиво, осторожно, как и всегда. Но мне это уже осточертело. Хотелось хотя бы на исповеди, перед крестом и Евангелием, ответить прямо и честно, ответить правду, как она есть.

— Знаю, отче, о чём ты говоришь, — процедил я. — Болтают, будто царского я рода, будто Петра Великого сын. Так вот, перед крестом говорю, как есть. Вздор это, чепуха, пустая болтовня. Нет во мне царской крови. Отец мой был из простых, и я из простых. Вот и вся правда.

Правдой это и было. Отец мой был обычным рабочим, строгим, но справедливым. Дед с бабкой из крестьян, прадедушки и прабабушки — тоже, не то из ссыльных, не то из казаков, но дворянской крови в моих жилах не было ни капли.

Батюшка выслушал меня, а потом медленно кивнул.

— Ну, сыне, Бог всё видит. Коли говоришь, что вздор, значит, вздор и есть… — сказал он. — Смирение твоё похвально. Какого бы роду ни был.

И он накрыл меня епитрахилью.

Батюшка читал разрешительную молитву, а я стоял, даже его не слушая, и понимал, что он не поверил ни единому слову. И что хуже всего, я сам себя выдал. Батюшка ни слова не сказал ни про царя, ни про кровь, он спрашивал про гордыню, обычный вопрос на исповеди, тысячу раз заданный тысячам прихожан. А я сам выпалил про царскую кровь, опроверг то, о чём меня и не спрашивали. Как говорится, у кого что болит, тот о том и говорит. Задним умом я понимал это прекрасно, но сделанного уже не воротишь.

Епитимью за грехи батюшка наложил лёгкую, покаянный канон сорок поклонов, за гнев и за ложь.