Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

прольётся сейчас, тем меньше крови я пролью, когда дело дойдёт до реального боя. Уставал так, что к вечеру просто валился с ног, но был доволен. Так и время летело гораздо быстрее, и для глупых мыслей просто не оставалось места.

А потом я заметил взгляды.

На меня снова глядели по-новому, странно. Косились, перешёптывались, и не только в роте, а по всему полку. Одни глядели с любопытством, другие — с опаской, третьи — с какой-то странной почтительностью, будто не знали, как теперь со мной держаться.

Я насторожился, и как только выдался подходящий момент, выловил Сеньку для разговора один на один — этот балабол первым узнавал все полковые слухи и язык за зубами держать не умел.

— А ну, Сенька, колись, — сказал я ему. — Чего это на меня так пялятся все?

Он замялся, отвёл взгляд, заёрзал.

— Да я-то откуда знаю, Вась…

— Сенька… — понизил я голос. — Вот кого ты сейчас пытаешься нашутить?

Он вздохнул и посмотрел на меня исподлобья, заискивающе.

— Ладно, не серчай только… Болтают… Ну, брешут, ясное дело… — сбивчиво начал он тихим голосом, почти шёпотом. — Болтают, будто ты роду непростого… Царского будто роду.

Я моргнул. Чуть не упал там же, где стоял.

— Чего… — выдохнул я.

— Ну… Сказывают, будто ты это… Байстрюк царский, самого Петра незаконный сын, — тихо сказал Сенька, с трудом подбирая слова. — От того, мол, и грамотный, и наукам учён, и обхождение не мужицкое. Из другого теста, короче, простой мужик так не сможет. А ты можешь, сталбыть, кровь царская, тайная…

Я похолодел. Вот оно что. Кто-то сложил два плюс два, необъяснимого чужака, человека из другого теста, и нашёл этому самое подходящее и простое объяснение. Знатная кровь. Нет, не просто знатная, а царская. Чем непонятнее человек, тем круче должна быть порода. Такая вот нехитрая логика.

И как ведь ловко всё сложилось. Пётр Великий, о котором и сейчас ходили легенды, колесил по державе, был скор как на расправу, так и на милость, и любовниц у него было в достатке, молва приписывала ему детей во всех концах империи. И почему бы одному из них не сыскаться в солдатском строю? Да и возрастом я подхожу, родись такой сын за пару лет до смерти императора, как раз был бы мне ровесником. Всё складывалось одно к одному. Для них складывалось.

Первым порывом было рассмеяться Сеньке в лицо, знали бы, из какого «царского» рода я происхожу, посмеялись бы вместе. Но смех застрял в глотке, едва я понял, чем это мне грозит.

Дело пахло Тайной канцелярией, дыбой и всеми прочими прелестями здешнего дознания. И неважно, что сам я ничего не говорил, а солдатская молва решила всё за меня. Никто и разбираться не станет. Тем более, что государыня сама была, как говорят здесь, «привенчана», то есть, родилась в незаконном браке и признана уже потом.

Самое скверное — опровергнуть этот слух никак было нельзя. Невозможно.

Это я понял сразу, отчётливо и ясно. Начну отнекиваться, божиться — скажут, что «тайну блюдёт», «скромничает». Чем больше я буду отпираться, тем вернее в глазах окружающих будет эта версия. Молчишь — скрываешь. Отрицаешь, значит, боишься выдать тайну. Что ни делай, всё будет работать на этот слух.

— И давно болтают? — тихо спросил я.

— Ну… Как Рамзай тебя отпустил, так и болтают… Мол, простого-то солдата за убийство сразу бы выдали, — опустил плечи Сенька. — А тебя отстояли, неспроста, значит. Знает, стало быть, начальство про его кровь, бережёт. Вот и пополз слушок такой…

Выходит, само моё спасение обернулось против меня. Холодная, расчётливая осторожность премьер-майора была истолкована как ещё одно доказательство, и от этого становилось даже смешно. То, что спасло мне жизнь, теперь ставило под угрозу ещё более страшную.

И этот нелепый слух я не мог ни остановить, ни опровергнуть. Он расползался по полку, по городу сам собой, жил своей жизнью и с каждым днём приближал меня к дыбе.

Что с этим делать, я не имел ни малейшего представления.

Глава 15

Я честно пытался вести себя, как прежде, но удавалось не всегда. По большей части из-за того, что мои сослуживцы вели себя самым странным образом. Даже унтеры перестали ко мне придираться так, как придирались к остальным. Вполне возможно, что я перестал давать повод для придирок, но в один из дней я специально вышел к утреннему осмотру небритым и получил только разочарованное «Вася…» от сержанта Белова вместо подзатыльника или тычка под рёбра.

Свой распорядок я, впрочем, не поменял. Всё так же гонял себя до седьмого пота, тренировался с ножом и клинком, изредка брался за подработку. Изредка к моим тренировкам присоединялись парни из артели, в основном, молодые, старики глядели на мои упражнения с уважением, но без энтузиазма.

По городу, впрочем, старался без особой нужды не шататься. Мало того, что Рамзай приказал мне не высовываться, так и наш хозяин-сапожник в один из вечеров подошёл ко мне и сказал, что меня ищут.

— Мой кузина сказать мне, что слышала на рынке, — на чуть ломаном русском сказал он. — Ищут солдата, Фасилий, тебя ищут. За убийстфо. Мол, магистрат не добился, будут наказывай сами.

Ожидаемо. У тех двоих, что я прирезал, есть в городе родственники и друзья, третий, которого я отпустил, наверняка жаждет реванша или хотя бы мести.

— Думаешь, сюда придут? — спросил я сапожника.

— Найн! Тут артель, тут я, не посмеют, — помотал головой хозяин.

Мы с ним прониклись друг к другу взаимной симпатией, несмотря на разницу в положении и достатке. Далеко не со всеми из нашей артели он поладил, но вот со мной обращался уважительно, и дело даже не в слухе о моём происхождении. Сапожник уважал тех, кто работает руками, а я почти каждый вечер что-то чинил или мастерил.

— Данке шён, герр Шустер, — сказал я.

Почти позабытый со школьной скамьи немецкий язык я потихоньку вспоминал. Не слишком усердно, но понимать медленную и внятную речь уже мог, если там не было чересчур сложных и редких слов. Говорить пока не особо получалось, тот же Шустер начинал смеяться, едва только слышал мои попытки. Ну, светские беседы мне на хохдойче не вести.

Дни проносились один за другим, практически одинаковые, с обязательным походом в церковь в конце недели. На воскресную службу надевали всё самое лучшее, как на праздник, шли строем, но почти никого эта обязанность не тяготила. Многие желали причаститься и исповедаться, и я тоже, пусть даже я и не