Полдень, XXI век, 2002 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

Огромное существо уже барахталось под потолком. А на полу лежал Еруслан — похоже, Девлет успел нанести ему кроящий удар топором.

Грудная клетка витязя превратилась в кровавое месиво.

Тем временем трусы Девлета исчерпали свой запас прочности, надрывно затрещали и... батыр упал вниз, на распростертое тело Еруслана. Попутно и Митино сердце лопнуло, как перетруженный воздушный шарик.

Однако из гранитной спины рухнувшего батыра вдруг вылезло острие клинка. А затем батыр перекатился на бок. Как выяснилось, не сам. Лицо его было лицом мертвеца.

А лицо Еруслана, хоть его сплошь заливала кровь, было лицом живого. Но жил витязь еще двадцать секунд, не более. Только успел прошептать: «Настя уже ворота открыла. Она сегодня красивая такая, Мить. А матушка, поди, пирогов напекла...» И преставился.

Бессмертный умер. Собственно, он должен был умереть еще до последнего удара мечом. Левый глаз вытек, рот был заполнен кровью из легких и самое главное: грудная клетка была рассечена — погнутые панцирные бляшки были перемешаны с осколками ребер, сгустками крови и легочными пузырьками.

Митя закрыл правый глаз Еруслана, затем подобрал меч и чекан, но, чуть подумав, меч положил обратно на пол рядом с мертвым витязем...

В студеных внутренностях холодильника, в который он уже разок заглянул, стояли коробки с «Инго». Осталось только сгрести их в рюкзак.

«Сейчас не помешал бы занавес», — подумал Митя, но, собственно, самое тяжелое было еще впереди.

Надо было идти и даже подниматься вверх на искалеченных ногах, да еще с хрупкими коробками, лежащими в рюкзаке. И в любой момент его могли взять, что говорится, с поличным. Дело, в которое его так крепко впутали товарищи бессмертные, висело на очень тоненьком волоске.

Митя надел противогаз, надеясь уменьшить интоксикацию, но в резиновой маске его вырвало, поэтому пришлось ее снять и выбросить. Клинкетные двери, выводящие из лаборатории, были крепко-накрепко задраены, поэтому пришлось вернуться к шахте отсутствующего лифта и подниматься по скобам, вделанным в одну из бетонных стенок.

Митя протащил свое тело на три метра вверх на следующий этаж и обнаружил там вместо картонной перегородки крепкую кирпичную кладку.

Еще три метра вверх окончательно доконали его, руки напрочь отказывались слушаться, вот одна разжалась — и Митя едва не полетел в преисподнюю. Это, как ни странно, взбодрило его. А на следующем этаже ему повезло — здесь имелась шахтовая дверь. Ее ручка была свинчена, однако язычок дверного замка входил прямо в кирпич. Угнездившись на крохотной площадочке, Митя стал крошить его чеканом.

Дверь, наконец, распахнулась и Митя столкнулся лицом к лицу с пожарниками, которых привлек сильный шум, исходящий из заброшенной шахты.

— Я из команды спасателей ноль семь, — попытался объясниться Митя, — все наши там, внизу, остались.

На удивление, это объяснение подействовало, возможно, пожарные не были в курсе всех перипетий.

А Митя, наконец, оказался в парадном холле кирпичевского института, где скопилось на носилках немало пострадавших от интоксикации — отсюда их забирали бригады «скорой помощи».

Но у выхода стояли вохровцы, которые придирчиво всматривались в лица тех, кто покидал институт своим ходом, иной раз и документы проверяли.

Заслон казался непреодолимым, пока Митя не подыскал себе носилки и улегся на них, переместив рюкзак на брюхо и накрывшись простынкой.

Крепкие руки санитаров подхватили носилки и понесли в дверь, сквозь полуприкрытые глаза Митя встретил взгляд караульного вохровца и сжал чекан. Но сзади поднаперла следующая пара санитаров, и вохровец дал зеленый свет.

Вот теперь можно расслабиться, Митя закрыл глаза и слушал, как легкий осенний дождик стучит по его лбу. Но внезапно носилки резко изменили курс и... Митя понял, что вместо кареты «скорой помощи» его загрузили в мрачный фургон для перевозки арестантов — в милицейский воронок.

Не было сил кричать, лишь тоскливое клекотание вырвалось из его изнемогшей груди.

Но тут из водительской кабины и совсем рядом послышались знакомые голоса.

За рулем сидел Ракша, а рядом в белоснежном медсестринском халате — Светлана.

— Не зря я на тебя понадеялась, хоть ты еще такой малыш, каких-то четыреста годиков натикало, — сказала неожиданная сестра милосердия, гладя своими нежными, целящими руками его бедную израненную голову.

15. КОНСЕРВИРОВАНИЕ

Митя устал копать братскую могилу. Но псы-витязи молча сидели на кочках и сосредоточенно курили, даже Светлана была непривычно тихой. Их было семеро сейчас, как и прежде. Священная семерка сохранилась. Минус Еруслан. Плюс Светлана. «Может, он и прав. Семьсот семьдесят — вполне достаточно, — сказал Путята про Еруслана. — Но нам вот никак не остановиться, все живем да живем, горемычные».

— Но, может, здесь поживете, пригодитесь как-нибудь и себе, и другим? — спросил Митя, хотя настрой семерки был уже ясен.

— Пойми ты, Митрий, срок жизненный у нас может и поболее, чем у других, но ведь за вычетом спячки, осмысленного времени остается даже меньше, — стал в последний раз объяснять Путята Вышатич. — И не любо нам потратить его, играя в салочки с ментами и прочим сбродом. Мы, когда нам что-то не по нраву, укладываемся на бочок. А не по нраву нам всегда. То разили нас татаровья несметным числом, то свои грозные цари-косари мордовали, то пролетарские вожди нас кратчайшим путем к светлой загробной жизни вели, то немцы накатили, а нынче еще осламисты...

— Исламисты, — поправил Митя.

— Угу, точно, нынче исламисты наших бьют, — выкрикнул беловласый Ракша. — Да и кто они — наши? Вокруг и физиономии неродные, и замашки непривычные, и говор противный...

— Да, говор не ахти. Акающий, не славенский, а как у чуди. Но не в этом лихо... У нас, в старой Рязани, люди о чести думали.

— Шел я лесом, буйством обуян, словно гром громил гадов, — сказал Эйнар наспех сочиненную вису.

— В нашей Рязани мастера делали изделия долговечные и неповторимые, а не так, как сейчас. У нас каждый муж, слегка в юности перебесившись, лепился к женке и детишек пестовал — утешение старости своей. А нынче мужик мужика сношает, а утешение в старости — собес, телек и богадельня.

— Короче, да здравствует феодализм — светлое будущее всего человечества. — Митя, преодолев уныние, революционно взметнул кулак.

— Полно тебе над нами потешаться, — сказал Ерманик. — Знаю, что в бедности и болестях жили мы, но так это ж было на заре мира, в начале всего. Нам бы нонешние технологии... Или, быть может, вам бы устои наши...

— Короче,