Пешка бронзового века - ИМП

— Вихор, присмотри.

Родичи, избавившись от груза, стали рассаживаться на поляне, вытягивая уставшие ноги и разминая спины. Одна Веда не села. Она ходила вокруг будущей стоянки, шептала заклятия, втыкала в землю палочки с привязанными к ним косточками, раскладывала сухие травы и недовольно косилась на мужчин, которые думали о железе небес больше, чем о духах места, куда собирались. Дарин и Струг, немного передохнув, взялись за разделку добытых за день зайцев, используя один из больших береговых валунов как стол. Оставшиеся женщины перебирали съестные припасы, доставали глиняную посуду, мешочки с крупой, сушёные ягоды и связки трав для похлёбки.

Чёрна нагнулась за очередной веткой, когда Болот подошёл к Невольке.

Та тоже согнулась за валежником и не успела отпрянуть. Болот ухватил её сзади за волосы и резко потянул вверх. Девушка вскрикнула, но тут же прикусила губу, потому что крик мог только рассердить.

— Ночью придёшь ко мне, — сказал он негромко. — Поняла?

Неволька опустила глаза.

— Д-да.

— И сходи к реке, помойся, — поморщил нос Болот. — Воняет от тебя.

Её грязные огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, когда он отпустил. Неволька ещё несколько мгновений стояла неподвижно, потом снова нагнулась за ветками, будто ничего не произошло. Чёрна тоже сделала вид, что ничего не видела. Рабыне опасно смотреть слишком внимательно на чужую беду, особенно если эта беда сегодня выбрала не её.

Ночь приближалась неумолимо.

Мужчины договорились об очередности дежурства у костра, чтобы на карауле всегда были двое. Женщины после ужина улеглись на расстеленные шкуры, сбившись в кучку. Остатки каши отдали рабыням, заодно велев помыть котёл и посуду. Чёрна ополоснулась в реке вместе с Неволькой. Вода была такой холодной, что перехватывало дыхание, но смыть дневную грязь всё равно было приятно, хотя чистота рабыни никого не радовала и длилась недолго.

Потом она устроилась поодаль от костра, под вывортом корней, где в земле чернела заросшая яма. Нарвала травы, сделала тонкую подстилку, стянула с себя мокрую одежду и укрылась ею, свернувшись так, чтобы сохранить хоть немного тепла.

Сон не шёл.

Где-то в чаще ухала сова, издалека доносился волчий вой, река шумела в темноте, а костёр потрескивал, бросая на стволы дрожащие отблески. Было жутко, но свет огня всё же внушал уверенность, что беда обойдёт стороной. Чёрна лежала, глядя в темноту, и всё думала об упавшей звезде.

Ей хотелось верить, что духи её предков не оставили свою кровинушку.

Однажды она слышала, как шаман Буря сидел у костра и рассказывал родичам: там, где падает звезда, мир духов на миг соприкасается с миром живых, и в таком месте предки могут покинуть чертоги смерти, чтобы шепнуть слово тем, кто ещё способен услышать. Тогда Чёрна слушала из темноты, держа в руках грязную миску, и не смела подойти ближе. Теперь эти слова возвращались сами, разгораясь в душе слабым светом.

Что, если там, где упала звезда, всё изменится?

Что, если она найдёт знак?

Что, если мать, отец, братья всё-таки помнят её?

Воображение рисовало картины встречи с родными. Поблекшие образы оживали, приобретали новые краски. Лица знакомых и почти забытых родичей мелькали перед внутренним взором. Мать улыбалась. Отец стоял у входа в землянку. Братья бежали по берегу Большой Воды. Кто-то звал её по имени.

Сола.

Она не заметила, как погрузилась в дрёму.

Ей приснился дом.

Просторная землянка, сырая, тёмная, пахнущая дымом, глиной и рыбой. Там было сумрачно, но не страшно. Она снова была маленькой девочкой, сидевшей на коленях у матери, и чувствовала, как костяной гребень медленно проходит сквозь волосы. Мать пела песню, слова которой давно выветрились из памяти, но во сне Сола вдруг услышала их снова — тихие, тёплые, покачивающиеся, как лодка на спокойной воде.

А может, вся её жизнь у Быстрых Лисиц и правда была лишь сном?

Страшным, долгим, навеянным злыми духами сном, который вот-вот рассеется, если она крепче вцепится в материнскую руку и не станет открывать глаза.

В очаге горел огонь, но от него не веяло теплом. Наоборот, холод медленно подбирался к плечам, касался шеи, щеки, обнимал голову и начинал сжимать в своих объятьях.

Чёрна открыла глаза и едва не закричала.

На фоне рассветного неба она увидела, что по её телу ползёт огромная змея.

Только вбитая годами привычка не позволила ей издать ни звука. Крик рабыни — лишняя причина для удара. Крик рабыни — забава для тех, кто любит смотреть, как она пугается. Поэтому Чёрна замерла, чувствуя, как холодное тяжёлое тело скользит по животу и груди.

Голова змеи нависла над лицом.

Жёлтые глаза смотрели в упор. Раздвоенный язык выстреливал наружу, собирая запах страха. Чёрну затрясло мелкой дрожью, и змея недовольно зашипела, отвернула голову, медленно отползая прочь. Сердце колотилось так бешено, что в висках застучали маленькие молоточки.

— А ты говорил, заорёт, — раздался неподалёку раздосадованный голос Вихора.

Он сидел у костра, явно недовольный ночной забавой.

— Да ты видел её глаза? — ехидно захихикал Струг. — Того и гляди на лоб бы вылезли. Просто она от страха язык проглотила. Погоди, сейчас змеюку Невольке сунем, а то больно довольная спит.

— Получила много мужской ласки и зазналась, — поддержал Вихор.

Струг подошёл, ткнул в землю рогатиной, прижимая голову змеи, затем перехватил её за голову и хвост. Змея извивалась, тёмная, блестящая, сильная, и Чёрна, всё ещё не способная нормально вдохнуть, смотрела на неё с ужасом и странной завистью. Змея могла укусить. У неё были зубы и яд. У рабыни не было ничего.

— Струг!

Негромкий басовитый окрик заставил юношу обернуться.

Гром проснулся и уже наблюдал за происходящим, приподнявшись на локтях.

— Ты знаешь, что эта змея ядовита? Если укусит Невольку, сам потащишь её скарб. Понял?

— Понял, — поникшим голосом буркнул Струг.

Он размахнулся и закинул змею в кусты, подальше от стоянки.

Гром осмотрелся, поморщился и сказал:

— Вихор, сбегай, отлови змеюку обратно. Не дело мясу пропадать.

Струг виновато отвёл взгляд. Вихор, сдерживая смех, поднялся.

— А вы идите дров соберите, костёр еле теплится, — добавил Гром.

— Что смотришь? Вставай! — рыкнул Струг на Чёрну, недовольный тем, что шалость сорвалась и ещё обернулась нагоняем.

Она быстро нацепила свои лохмотья и поднялась. Тело отозвалось привычной ломотой. За ночь она сильно продрогла, мокрая ткань неприятно липла к коже, а на душе было пусто и тоскливо от понимания, что дом, мать и песня оказались лишь мороком, навеянным усталостью и лесными духами.

Над рекой густо клубилась утренняя дымка.

Рассветное солнце только поднималось из-за