"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

настолько доходчивым, что по сей день князь Меншиков, имея намерение о чём-то поговорить с государыней, сперва справлялся у секретаря — примет ли? И сейчас альвийка слышала сквозь дверь, как он интересуется у Ермолова, может ли ея величество уделить ему полчаса времени для приватной беседы.

— Может, может, — она решила не ждать невесть чего, а атаковать первой. Раскрыла дверь и с холодным, как у мраморной статуи, лицом показалась на пороге. — Я уже думала посылать за вами, князь, но раз вы пришли сами, давайте поговорим… Василий Васильевич, — это уже секретарю. — Подготовьте сегодняшние письма, я прочту после того, как поговорю с его светлостью. Не думаю, что разговор будет долгим.

— Да уж, матушка государыня, навряд ли разговор будет долгим, — едва закрыв за собою дверь, Данилыч сходу перешёл в контратаку. — Не доверяешь мне — так прямо и скажи. А то псов своих посылаешь, чтобы намёки делали.

— Не забывайтесь, князь, — ледяным тоном произнесла альвийка. — Я вам не прислуга, чтобы меня отчитывать.

— А разговорчик-то славно начался — прямо штыковая атака, — кисло усмехнулся князь. — Остриё против острия. Может, оно и так. И впрямь забылся я, да только от обиды сие. От несправедливости. Пётр Алексеич, царствие ему небесное, от казны меня отдалил, но советами моими никогда не пренебрегал. А ты? Задвинула меня…в коммерцию, к купчишкам. Слова мои мимо ушей пропускаешь… Брезгуешь с мужиком общаться?

— Ваша светлость, — подчёркнуто учтиво сказала Раннэиль, сохраняя на лице каменное выражение. — Вы сейчас были неискренни. Вас обидело совсем не то, о чём вы изволили говорить.

Она ждала всякого — и потока обвинений, и гнева, и обиженного хлопанья дверью. Со светлейшего бы сталось. Но никак не ожидала, что он… растерянно замолчит, будто не зная, что сказать.

— Да, — сказал он минуту спустя. — Твоя правда, матушка. Не то.

— Скажете, что именно?

— Скажу — так голову мне снимешь за дерзость.

— Значит, я верно поняла ваши… намёки, князь. И вовремя передала вам свой намёк. Но раз вы пожелали играть в открытую, будь по-вашему. Знайте: у меня не будет ни мужа, ни любовника. Надеюсь, вы не станете спрашивать, почему.

Кого-то другого её аргумент бы не убедил. Но светлейший точно знал, что она не притворяется и не прикрывается политической необходимостью. Кажется, именно это задевало его сильнее всего прочего.

— К тому же… — продолжала Раннэиль, отвернувшись к окну, за которым синели вечерние сумерки. — Вы уж извините, князь, но с вашей стороны было крайне некрасиво столько лет обижаться на друга за то, что он предпочёл дружбе женщину.

— Не только за то, — каким-то странным, глухим голосом проговорил он. — Но и за то, что женщина предпочла моего друга.

— Откровенно, — альвийка обернулась и обдала его холодным взглядом.

— Сама напросилась, матушка.

На языке вертелось, что, дескать, он себя переоценивает и никогда никого в жизни не любил, кроме своей сиятельной персоны. Но Раннэиль удержала язык, не позволив ему произнести эти слова. Не потому, что такая обида окончательно похоронила бы и тот бледный намёк на дружбу, какой возник между ними за десяток лет, но и потому, что это было неправдой.

Данилыч был далеко не образцом для подражания. И семьянин скверный, и чиновник, и дружбу свою на золото не стеснялся разменивать. Но когда приходила беда, вся эта мишура мгновенно отодвигалась на задний план.

Раннэиль это прекрасно помнила…

* * *

…Она знала, что у мужа иногда бывают крайне неприятные припадки. Знала, что они не регулярны, как у страдающих падучей болезнью, а случаются, когда его как следует вывести из себя. Знала, но ни разу не видела: года ещё не прошло, как они вместе, и за то время, как говорится, бог миловал. А сейчас… Как назло, всё сошлось один к одному. И вести из Рогервика о крупном воровстве, и вести из Ревеля о том, как Апраксин, сам не воруя, горой встаёт за своих, флотских, что казённые деньги расхитили, и завуалированные угрозы англичан, намекавших, что русские корабли в Северном море ничем не лучше французских в морях южных. А тут ещё дрязги между сенаторами, увлечённо делившими остатки имущества Долгоруковых, до которых не дотянулась рука государева, и беспокойство за неё саму, глупую, готовившуюся рожать… К тому моменту, когда канцлер Головкин представил письмо из Вены, где «брат наш Карл» с очень плохо скрываемым раздражением сообщал, что бывший посланник Гогенгольц находится под домашним арестом, у Петра Алексеевича голова уже буквально разрывалась от боли. Послание венского императора по форме было крайне вежливым, а по сути оказалось очередным свидетельством дурной австрийской дипломатии: домашний арест для того, кто покровительствовал цареубийцам, невозможно объяснить ничем иным, кроме оскорбительного пренебрежения.

Раннэиль, и так поглядывавшая на мужа с беспокойством, не на шутку испугалась, увидев, как жутко изменилось его лицо. Запредельная, нечеловеческая ярость и гнев. Не рассудком — одним лишь чутьём она угадала: сейчас случится беда. Среди вельмож, заседавших в сенате, хватало как конфидентов иноземных владык, так и тайных сторонников невесть кем подброшенной идеи о безумии императора. Один-два прилюдных припадка — и об этом перестанут шушукаться по углам, заговорят вслух…

Она не успела ни о чём таком подумать. Просто подскочила к мужу и, вроде бы с лаской взяв за руку, с силой впилась ногтями ему в ладонь. Мгновенная нежданная боль могла если не предотвратить приступ, то отсрочить.

— Государь, супруг мой, — нежным и усталым голоском пропела альвийка, холодея от страха. — Сожалею, что приходится отвлекать вас от дел, но недомогание вынуждает меня покинуть высокое собрание… Не соблаговолите ли вы сопроводить меня?

Пусть о ней думают что хотят, только бы увести его отсюда. Куда угодно, хоть в Зимний, хоть в соседнюю комнату. Подальше от лишних глаз и ушей… В его взгляде, мутном от бешенства, появилась осмысленность. «Опомнись, родной мой! Опомнись, уйдём отсюда!..»