"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— … Бострогов канифасных одна тысяча двести штук, да к ним столько же портов парусиновых, да чулок вязаных из шерстяной нити, — вслух читала Раннэиль, держа над бумагой остро очиненное перо, которое только что обмакнула в чернильницу. — Так же бострогов да портов тиковых шесть с половиной сотен, да башмаков столько же пар, да шляпы вязаные, да платки шейные… И это только на четыре корабля… Господи, где взять столько денег, чтобы флоту нашему снабжение было достатним?

— А надо ли, матушка государыня? Матросики наши как сыр в масле катаются, стараниями вашего императорского величества, а на увеселения ваши и его императорского величества расходы урезаете, — раздался сожалеющий вздох.

Раннэиль затаила хитрую усмешку: не зря прихватила с собой Остермана, вице-канцлера Кузнецова и секретаря Ермолова. Последний всё прекрасно запоминает и на ус мотает, Кузнецов на своего формального начальника давно уже несколько пухлых папок всякого интересного собрал, ещё один факт ему в копилку. Ну, а Андрей Иванович, которого власть давно расхолодила, в последнее время стал заметно терять свою хватку записного интригана. Уже не таясь поёт на тему: «А давайте финансирование флота сократим, ради блага отечества и императорской фамилии, конечно же».

— Да на что мне, горестной вдове, увеселения, Андрей Иванович? — притворно грустно вдохнула она. — Флот — он для сына моего одна из самых крепких опор. Никак нельзя сию опору у него отнимать. Я уж как-нибудь переживу отмену половины придворных церемоний и балов.

— Послы иноземные своим государям отписывают, что совсем оскудел двор государя императора российского, — ещё грустнее сказал Остерман.

— Андрей Иванович, — императрица-мать позволила себе проявить улыбку на лице. — То не моя печаль, что о моей бережливости думают европейские государи. Лишь бы не думали плохо о силе державы нашей, не то опять воевать полезут.

— Так ведь это ж морские дела, матушка. Пристало ли вам в них столь великое участие иметь? Ведомо мне, насколько ваш народ не любит море…

— Андрей Иванович, я могу сколько угодно не любить море. Даже ненавидеть его или бояться. Но реальность такова, что флот России необходим. И не заговаривайте со мною о том в дальнейшем. На память мне ещё рано жаловаться.

Канцлер обиженно замолчал. Флот, конечно, суть одно из двух любимых детищ Петра Алексеевича, однако его наличие и исправное снабжение давно уже сидит в печенках у уважаемых людей в некоторых странах. Не только в Священной Римской Империи германской нации. Был шанс, что альвийка, не особо сведущая в денежных делах и боящаяся моря, прислушается к разумным доводам. И казне выйдет экономия. Когда первые попытки уговорить Раннэиль порезать расходы на флот раз эдак в десять провалились, императрица-мать сразу ощутила, что кто-то начал заботливо перерезать поступление доходов в казну — то там, то сям, то мыши что-то съели, то внезапное посередь зимы наводнение припасы уничтожило, и так далее. Пришлось подряжать особую службу государеву, чтобы навели порядок. И вот снова Остерман нудит про экономию… Что они все так на флот взъелись? Почему не на армию, хотя она-то больше требует? Впрочем, императрица знала ответ.

— Без флота мой сын станет одноруким[1], — негромко сказала она, зная, что все трое присутствующих поймут её верно. — И запомните раз и навсегда, господа: это правда, что альвы боятся большой воды. Но правда и то, что свои страхи для нас ничего не значат, когда речь идёт об интересах отечества.

Большая теплая карета мерно покачивалась, неспешно продвигаясь на полозьях. Здесь можно было спокойно решать государственные дела, подсчитывать расходы, изыскивать прибыток, даже писать письма и спорить с приближёнными. Пусть дети пока развлекаются, на то им и юность дана, и праздники придуманы. Чтобы у Наташи, Петруши и Павлуши была возможность предвкушать игру в снежки во время штурма снежной крепости, матушка обязана посвящать каждую минуту делам насущным.

Остерман вряд ли умел читать мысли, но думал примерно в том же направлении. Хоть и со своими нюансами.

— Праздник праздновать едем, а ваше императорское величество пальчики чернилами пачкать изволят, — с лёгкой укоризной проговорил он. — Нешто иного занятия себе не придумали, матушка государыня?

— Праздник будет когда приедем, а пока стану о делах думать, — нежным серебряным голоском пропела альвийка. — Никита Степанович, подайте мне письмо молодого князя Ивана Келадина. Вы ознакомились с оным?

— Точно так, матушка, — с готовностью ответил Кузнецов, вынимая из бархатной, тиснёной золотом папки упомянутую эпистолу. — Презабавные вещи отписывает князь Иван Данилович из Копенгагена, касаемо того, как посланники английские на ушах короля датского повисли. И что ему в те уши наговаривают.

— Пролив? — хмыкнул Остерман.

— Покуда герцогиня Анна Петровна с дочерью в Киле сидят, пролив перекрывать резона не вижу. Однако если о них речь, то Анне следовало бы поостеречься, — не меняя тона произнесла Раннэиль. — Не стану говорить вам, Андрей Иванович, что ей стоит отписать о том — не прямо, намёками. Взяла уж на себя такой труд… — альвийка с удовольствием отметила, как поскучнел её канцлер. — Об ином речь… Никита Степанович, составьте проект письма брату нашему Фредерику Датскому, чтоб обдумал предложение наше о снижении пошлин для купцов русских в Копенгагене, а мы в качестве дружеского шага готовы снизить пошлины для купцов датских в Петербурге. Поглядим, что братец наш ответит… А покуда поищу, где денег взять на одёжку матросскую для флота нашего.

Она видела: Остерман всё понял правильно. Конечно, он не из тех, кто станет затевать заговоры против неё и юного Петруши. Нет у него столько смелости, чтобы на августейших особ руку поднимать. Но лавировать между придворными партиями он умел как никто другой. Ещё один взгляд — и стало ясно, что Кузнецов тоже это понял. Теперь за Остерманом будут смотреть в десять пар глаз: к кому примкнёт, с кем совет держать станет?

Всё